Глава 10
Некоторое время в своём кабинете я обдумываю идею, затем решительно иду в палату к Народной артистке СССР. Прошу медсестру оставить нас вдвоём и рассказываю Изабелле Арнольдовне о том, что придумала. Сначала она молча слушает, широко раскрыв глаза. Потом начинает хохотать, а после, резко прекратив, качает головой:
– Элли, вот такого анамнеза я от тебя не ожидала.
– Так вы не согласны?
– Чёрт возьми! Да это будет, пожалуй, одна из лучших ролей в моей жизни!
После этого Копельсон-Дворжецкая звонит своей Лизке, чтобы продиктовать то, что ей необходимо для спектакля. Я же оставляю её одну, чтобы не мешать, и иду в регистратуру, – пора заняться другими пациентами. Оказавшись там, слышу разговор доктора Володарского и ординатора Великановой.
С того момента, как как главврач устроил нам довольно странно завершившийся «разбор полётов», прошли сутки. У меня не было возможности пообщаться с подчинённой наедине, да я к этому и не стремлюсь: Вежновец, похоже, решил к теме умершего из-за неправильного лечения пациента не возвращаться. Если Ольге станет совсем тяжко, то приду на помощь. Но лезть к ней в душу не стану, – должна сама во всём разобраться.
– Думаю, мне следует забыть о работе здесь, – печально произносит ординатор.
– Одна ошибка, и виноват я, как твой куратор, – отвечает доктор Володарский.
– Нет. То, что обо мне говорили, – правда.
– Ты способный врач, – Борис откладывает карточку пациента, чтобы сказать это, глядя младшей коллеге в глаза. – И сделала очень многое, чтобы Синцов выжил, да и помимо этого много хорошего.
– Вряд ли это убедит кого-то, – вздыхает Великанова. – Особенно жену Леонида. Она-то наверняка считает, что я убила её мужа. Да и главврач давно на меня зуб точит. Скорее всего, из-за отца. Боится, что когда-нибудь папа даст взятку, и у меня в клинике имени Земского начнётся бурный карьерный рост, – при этом девушка горько усмехается.
Доктор Володарский несколько секунд молчит, оценивающе глядя на Ольгу.
– Позавчера ты была слишком осторожна, вчера слишком беспечна. Работа в отделении неотложной помощи, Оля, требует золотой середины, – после этих слов Борис молча уходит, чтобы у ординатора появилась возможность подумать над его словами. Даже я согласна с коллегой. Он совершенно прав: суть нашей работы здесь подчиняется среди прочих и принципу, который прозвучал ещё в сериале «Секретные материалы»: «Истина где-то рядом».
***
Ольга Великанова сегодня была огорчена вдвойне. Прежде всего, конечно, смертью пациента, который умер из-за её нерасторопности. Если бы жёстче потребовала от руководства хосписа названия препаратов, которые принимает больной Синцов, он был бы теперь жив. Вторым же ударом для девушки стало то, что рассказал вечером Денис. После того, как они поехали к Ольге домой, где парень привёл себя в порядок, они сели за кухонный стол, и ординатор узнала новую грань характера своего властного и жестокого отца.
Она даже представить себе не могла, что её родитель придумает целую историю с необходимостью удалить жировик, чтобы втянуть Дениса в незаконное оказание медицинской помощи, а после буквально заставит отправиться вместе с собой в Подмосковье, там устроит экскурсию по медицинскому предприятию, а после предложит продать отношения со своей дочерью взамен на акции.
Поначалу Великановой показалось даже, что Денис пьян или под веществами. Ведь придумать такое можно, только если твой мозг чем-то стимулирован. Но не было ни одного симптома, указывающего на справедливость её предположения, потому пришлось начать верить. Ох, как же тяжело это было – понимать и принимать, что твой единственный родной человек, отец, способен на такие подлости!
В конце, когда Денис закончил свой рассказ, Ольга закрыла лицо руками и расплакалась от обиды. И за себя, и за своего жениха. Он попробовал её утешить, но девушка выставила перед собой ладонь, и Круглов покорно вернулся за своё место за столом. Использовав всю силу воли, чтобы прекратить лить слёзы, его невеста встала, взяла полотенце, утёрла солёную влагу. Её взгляд стал жёстким, губы сжались, превратившись в белую напряжённую полоску.
– Нам нужно расстаться, – сказала, словно выстрелив из пистолета прямо в сердце Денису.
Он побледнел, медленно поднялся, не отводя от девушки взгляда, спросил задрожавшими губами:
– Ты это серьёзно?
– Да. Вполне. Отец не даст нам жизни. Сделает всё, чтобы ты потерял работу, а если всё-таки сумеем как-то устроиться, придумает ещё какую-то подлость. У нас нет другого выхода… – не выдержав то, как Денис смотрел на неё, Ольга отвела глаза. – Ты должен понимать, что я не о себе забочусь. Не хочу тебе жизнь испортить своим… бешеным отцом.
Круглов глубоко вздохнул. Подошёл к девушке, взял её ладони в свои. Потом сказал твёрдо:
– Я уже ответил Николаю Тимуровичу, что мне глубоко наплевать на его поползновения. Лишит меня работы? Новую найду. Не даст возможности быть врачом? Стану кем-то ещё. Но тебя, любовь моя, я не предал там и не сделаю этого здесь, даже не проси.
Слушая Дениса, Ольга ощущала, как бешено в груди колотится сердце. Мгновенно оценила своё состояние, как тахикардию, но не стала бы что-то предпринимать, поскольку замерла на месте. Подняла голову и, снизу глядя в глаза Круглова, спросила робко:
– Ты уверен?
– Да, – столь же твёрдо ответил он.
Девушка была счастлива до утра, но когда пришла на смену в отделение, вновь нахлынули сомнения, стоило вспомнить историю с пациентом Синцовым. Правда, доктор Володарский ей сказал, что нужно искать золотую середину. Ольга решила для себя, что попытается. Возможность представилась почти сразу: проходя мимо палаты, где скончался Леонид (его тело уже увезли в морг), она заметила сидящего внутри ординатора Креспо. В помещении был выключен верхний свет, и жалюзи закрыты, из-за чего стоял полумрак.
Тихонько войдя, Великанова пошла к испанцу.
– Я не должен был оставлять тебя одну с твоим пациентом, – грустно сказал он. – Это моя вина.
– Твой поступок был самым благородным и безрассудным на свете, – заметила Ольга, желая поддержать коллегу.
– Подобная история может перечеркнуть твою карьеру. А мне в худшем случае объявят выговор с занесением в личное дело, – сказал Рафаэль. – Всё в порядке.
– По тебе не скажешь, – оценила Великанова состояние испанца. Обычно весёлый и улыбчивый, он теперь выглядел, словно вся скорбь мира сосредоточилась в его голове и гнула к земле, не давая дышать полной грудью.
– Сейчас это кажется глупым, но… вчера вечером я собирался… пригласить тебя на свидание.
Брови девушки взметнулись вверх от неожиданности.
– Рафаэль, ты ведь знаешь…
– Да, что у тебя есть жених, доктор Круглов, – печально произнёс испанец.
Понимая неправильность дальнейшего разговора, – он явно свернул в плоскость личных отношений, а здесь у Ольги были другие задачи, куда более важные, чем потенциальная интрижка с Рафаэлем, – ординатор вышла из палаты. Потом, ускоряя шаг, поспешила по коридору, пока не оказалась в самом дальнем его конце, где давно не горела лампочка. Там резко остановилась, уткнулась лбом в стену, ощущая её прохладу, и расплакалась. В душе её творился жуткий хаос.
***
Великанова сегодня выглядит измученной и тревожной. Может быть, стоит её отпустить домой отдохнуть? Да, предназначенная ей нагрузка ляжет на коллег, но я давно так завела в своём отделении: мы умеем здесь прикрывать друг друга и подставлять плечо, когда невмоготу. Только Ольга должна сама подойти и сделать первый шаг. Просто попросить. Но нет, ничего не делает.
Вижу, как она выходит из палаты, где лежал Синцов, спустя некоторое время оттуда же, но в другую сторону направляется Рафаэль. Мне становится интересно, о чём говорили эти двое. Судя по опечаленным лицам, обсуждали смерть пациента. Но если Ольге сказать мне нечего, поскольку она с утра держится от меня на расстоянии, то для испанца парочка слов найдётся.
Делаю ему знак подойти. Он поворачивает в мою сторону. Завожу в ординаторскую, где никого нет.
– Рафаэль, знаешь, почему я поддержала тебя, когда главврач устроил нам разбирательство?
Испанец молчит. Вид у него в самом деле нетипичный: таким я его видела за всё время всего пару раз, причём этот – второй.
– Если бы Вежновец узнал правду, тебе конец.
Рафаэль прочищает горло.
– Знаю, что подвёл вас, Эллина Родионовна, – на лице искренняя растерянность. – Я просто растерялся.
– Да, ты подделал запись в карте пациента.
– Но…
– Это подлог!
Испанец тяжело вздыхает:
– Хорошо, я пойду и вырву тот проклятый листок.
– Слишком поздно.
– Почему? – удивляется ординатор.
– «Почему?!» – я искренне не могу понять, почему до него не доходит.
– Это же просто запись на обычном бланке, – начинает нервничать Рафаэль. – Никто не заметит его отсутствия. Мы можем поговорить с Вежновцом…
– Слишком поздно! – повторяю ему чуть громче. – Главврач уже распорядился сделать копию и отправить карточку в юридический отдел.
Рафаэль начинает нервно кусать губы. Он водит взглядом по сторонам, и мимика, жесты, – всё выдаёт сильное волнение, растерянность и тревогу.
– Знаете, Эллина Родионовна, вы там сидите и решаете, кто из ординаторов уйдёт, а кто останется, – испанец выбирает самую очевидную тактику мужского поведения в такой ситуации. Называется «лучшая защита – нападение». – Зачем было давить на Великанову? Зачем было на неё давить?! Она ошиблась, потому что доктор Володарский внушил ей, что она плохо работает. Что ей надо из кожи вон выпрыгнуть, чтобы заслужить право здесь трудиться!
Слушаю молча. Креспо несёт чушь. Борис никогда такого не говорил и не внушал. Вздыхаю и спокойно отвечаю, когда он замолкает:
– Мы говорим о тебе, Рафаэль. Не вали с больной головы на здоровую. До Бориса Володарского тебе ещё расти и расти. Это у тебя форменное головокружение от успехов. Сам зазнался и Великанову за собой потянул.
Накал страстей в горячем идальго спадает. Перестаёт дёргаться, опускает плечи.
– Я не подумал, простите, Эллина Родионовна, – произносит грустно. – Мне очень жаль. Безусловно, вы правы.
– Мне тоже, – говорю ему и выхожу из ординаторской. Как Великанова задумалась над словами Бориса, так и испанец пусть теперь крепко поразмыслит над своим поведением.
Иду в палату к Изабелле Арнольдовне. Открываю дверь, заглядываю, но тут же закрываю со словами: «Простите, я, кажется, дверью ошиблась». Потому что в помещении – ярко накрашенная и вызывающе одетая блондинка, которая стоит у окна ко мне спиной и что-то снаружи высматривает.
Оказавшись опять в коридоре, задумываюсь. Стоп. Я не могла ошибиться. Это моё отделение, я здесь всё знаю, как пять пальцев. И дверь ведёт в VIP-палату, других таких здесь просто нет. Там же должна быть Изабелла Арнольдовна, а вместо неё какая-то незнакомка. Ничего не понимаю!
Заглядываю снова:
– Девушка, простите, вы чья-то родственница? Здесь должна находиться Народная артистка СССР Копельсон-Дворжецкая. Вы её поклонница?
– Да, – отвечает девица, не оборачиваясь. – Я её внучатая племянница.
«Странно, – думаю, – актриса никогда о такой не упоминала».
– Хорошо, а где она сама в таком случае?
– Где, где… в Караганде! – отвечает вдруг девица голосом Изабеллы Арнольдовны и оборачивается.
Вставной челюсти у меня нет. Все зубы на месте. Но если бы была, то прямо теперь от удивления шлёпнулась на пол и поскакала в сторонку. Потому что передо мной, согласно принципу: сзади пионерка, спереди пенсионерка, стоит сама Копельсон-Дворжецкая. Хотя нет, и спереди она тоже напоминает молодую женщину, только вот… обилие косметики, а ещё подобранный макияж, белый парик, блузка с глубоким декольте, мини-юбка, которая едва прикрывает то, что порядочной женщине полагается скрывать от посторонних взглядов, туфли на шпильке…
Нет, вовсе не Народная артистка СССР, человек заслуженный и даже Герой Труда РФ стоит передо мной. Это какая-то… женщина низкой социальной ответственности, которая собралась очаровывать клиентов в злачном подпольном месте. Или на автомагистрали, прости Господи.
– Что, Элли, не узнала? – задорно смеётся Копельсон-Дворжецкая, и я поверить не могу своим глазам. Как?! Вот как, простите, старушка в её возрасте может перевоплощаться в молодую женщину, да ещё менять голос, чтобы никто даже подумать не мог?! Мне очень хочется спросить её об этом, но Изабелла Арнольдовна, предвидя мой интерес, машет рукой:
– Я когда-то играла ночную бабочку в одном фильме. Между прочим, кино было про Гражданскую войну. Мне досталась роль белоэмигрантки, выпускницы Смольного института благородных девиц, которая, чтобы не помереть с голоду на улицах Парижа, вынуждена стать, как теперь говорят, женщиной низкой социальной ответственности.
Актриса вдруг встаёт в позу: одна рука держит перед лицом воображаемую сигарету, голова кокетливо повёрнута влево, взгляд становится томно-загадочным. Вторая рука на талии, и вдруг начинает звучать голос, от которого мурашки по телу. В нём – такая тоска, что не высказать словами
– Ведь я институтка, я дочь камергера,
Я чёрная моль, я летучая мышь...
Вино и мужчины – моя атмосфера,
Приют эмигрантов – свободный Париж!..
Когда Изабелла Арнольдовна замирает, я невольно поднимаю руки, чтобы зааплодировать, но она делает знак:
– Элли, ты позвонила Бадабздряну?
– Что? Зачем?.. Ах, простите! Что, уже можно?
– Нужно! Девочка моя, вы же не хотите, чтобы сюда заглянул кто-нибудь ещё, признал во мне меня, а после выложил в интернете новость: «Народная артистка СССР на старости лет вышла на панель!» Ну, ступайте уже, милочка. Сделайте так, чтобы фруктовый король Москвы поскорее узнал, что я здесь, и примчался.
Я выхожу и отправляюсь устроить то, что называется информационным вбросом. Зря, что ли, у меня в знакомых есть одна влиятельная блогерша? Ева Финк ещё и не на такое способна. Звоню ей и прошу помочь. Мимоходом, будто невзначай донести до Арно Бадабздряна, что любовь всей его жизни сейчас находится в отделении неотложной помощи клиники имени Заславского, куда поступила намедни «в очень плохом состоянии».
– А на самом деле, надеюсь, с ней всё хорошо? – на всякий случай уточняет любопытная блогера.
– Ну разумеется! – отвечаю и кладу трубку.
Спустя пару часов (представляю, каково приходится Изабелле Арнольдовне терпеть в её нынешнем виде это ожидание, но она актриса, порой на съёмках и гримироваться приходилось по несколько часов) ко входу в отделение прибывает кортеж: впереди и позади два внедорожника, из которых вылетают громилы по два метра ростом – телохранители. Затем из лимузина в центре выкатывается, по-другому не скажешь, колобок: толстенький, рост метр с кепкой, выбрит до синевы, маленькие зыркающие глазки, одет в дорогущий костюм.
Один из помощников бежит следом с огромным букетом алых роз. Колобок устремляется в отделение. Я стою возле регистратуры в ожидании.
– Вы тут главная?! – с ходу спрашивает гость. Телохранители попутно образуют вокруг него кольцо, внутрь которого никому доступа нет.
– Я, меня зовут… – представляюсь. – А вы кто?
Бадабздрян быстро называет себя и тут же:
– Изабелла Арнольдовна здесь?! В какой палате?! – он не интересуется, можно к ней или нет.
– В VIP, разумеется. Пойдёмте, я вас к ней провожу.
Делегация устремляется по коридору. Медперсонал и пациенты с интересом наблюдают за нами.