Сестры и заключенная с ними Марьюшка понимали — впереди ничего хорошего их не ждет. Так оно и оказалось. Вскоре пришло повеление: вырыть для боярынь новую, более глубокую и недоступную для людей и божьего света земляную тюрьму и туда еретичек кинуть. Но не это опечалило страдалиц.
Куда сильнее огорчило, что верную Марьюшку, свет Герасимовну, подгоняемую бердышами, прочь увели. Как потом оказалось, посадили в темницу вместе с отпетыми преступниками. Страшно представить, какие издевательства ждали несчастную…
Старую земляную тюрьму, в которой провели столько дней вместе, стрельцы разрушили и сровняли с землей. Когда они там жили, думали — хуже жилья, чем эта темница, быть не может. Оказалось, может. Ибо новая обитель была похожа на глубокую сырую могилу.
Одно порадовало, могильщики ее старательно обустроили. Стеночки аккуратненько лопаточкой утрамбовали, видимо, чтобы еще больше на могилу похожей сделать. В угол соломку кинули. Ясное дело, что для исправления нужд места не имелось. В старой темницы хотя бы лохань стояла, которую стрельцы выносили периодически.
То, что никаких бытовых условий не имелось, давно свыклись. Аввкаумушка тот и вовсе пятнадцать лет в таких условиях прожил, правда, его, пусть скудно, но кормили. А вот им еду приносить запретили. Царь-государь указ издал: «Аще кто дерзнет чрез повеление..., такового главною казнью казнить».
Следовательно, надеяться, что кто-то раздобрится и кусочек хлеба кинет, узницам не стоило. Хорошо еще, что воду опускали. Но ее с трудом на питье хватало. Так оставалось только молиться и ждать смерти как искупления.
Морозова усмехнулась, внезапно вспомнилась роскошная кровать под дорогим балдахином, на которой в супружеском доме почивала. Ах, как давно это было! Да и было ли совсем или во сне дивном привиделось?
В этом жутком месте сестры с первых минут почувствовали себя погребенными заживо. Опустили их на веревка вниз, деревянной крышкой прикрыли, от внешнего мира отделив, надо полагать, навсегда. Даже крыс, которые прежде так пугали, не было.
— С ними хоть какое-то развлечение, — прошептала Дунечка. — Как же здесь тихо, даже криков стрельцов не слыхивать… Хорошо еще, Феодосьюшка, что нас с тобой вместе оставили. Мне с тобой, родимая, ничего не страшно! Все муки пройду, все испытаю, но от веры нашей не отрекусь.
Тишина эта мертвая и верно угнетала безумно, давила на уши и заставляла замирать сердце. Когда с земляных стен падал комок земли, им казалось, что небеса рушатся. Настолько громким казался этот звук. Дни определялись только по тому, как стрельцы кувшин с водой опускали.
Им и прежде жилось нелегко, но тогда солнечный луч пусть изредка, но пробивался в темницу. Сюда же не проникали никакие звуки, не говоря уже о солнечном свете. Как определить какое время суток? Поначалу они даже растерялись — как таковое возможно, живых людей в могилу погрести? Потом поняли: на этом и строился зловещий план государя. Либо он победит и они троеперстно перекрестятся, либо они умрут в старой вере. Однако смерть не страшила. Больше всего мученицы боялись потеряться во времени и не знать когда следует молиться.
Боярыня прекрасно осознавала — долго им не протянуть. Ах, как она, душой слабая, завидовала тем, кого сожгли заживо днями ранее! Для них, мучеников, уже все закончилось, а вот сколько времени им горемычным муки терпеть, неведомо
Одно радовало — вдвоем были, следовательно, все легче, чем одной. В темноте лиц рассмотреть не представлялось возможным, поэтому сестры друг друга пальцами ощупывали, слово слепые. Но пуще всего горевали, что отобрали четки, лестовки… А как без них уставы исполнять, делать положенное число метаний, поклонов и славословий!
Немного подумав, нашли выход — оборвали подолы своих и без того ветхих сорочек, завязали на этих тряпках по десять-двадцать узелков и по ним стали считать поклоны. Полагалось делать именно триста, порой сбивались двести девяносто девять или, наоборот, делали больше, триста один… Переживали из-за этого жутко. Впрочем, вскоре свыклись. Главное, что продолжают молиться.
Иногда о нарядах своих говорили, что прежде носить доводилось. Смеялись, как недовольными были, если служанки не того цвета летник подавали. Кто же тогда предполагать мог, что придут времена и у них не то что летника, даже сменной нижней рубахи не будет...
Порой вспоминали, какого цвета небо, трава, как птицы поют, как дети смеются… Но это мало помогало уйти от реальности. Эта ночь в темноте, такой, что глаз выколи, казалась бесконечной. Выть от бессилия хотелось. Из последних сил держались. Умом узницы понимали — прервать муки в их силах, надо только веры новую признать. Только сердце и душа отчаянно сопротивлялись подобному решению,. Кроме того, по наивности надеялись на царскую милость. Ну не может же он так долго над ними измываться! Неужто в нем ничего человеческого не осталось?
В довершении всех бед, княгиня Урусова заболела. Ее и без того слабый организм отказался сопротивляться выпавшим на ее долю испытаниям. Женщина рыдала и все время повторяла, что ей палачи глаза выжгли, потому-то и не видит ничего.
Подходила к земляной стене, судорожно ощупывала ее слабыми руками, которые стали напоминать высохшие веточки, пыталась подкоп сделать. Вполне понятно, у нее ничего не получалось. И когда до нее это доходило, принималась горько плакать, взывая к своим деткам, сокрушаясь, что больше никогда не увидит их любимые личики. Чаще всего Настеньку вспоминала, старшую дочь ей почем-то жальче всех было…
А еще Евдокия Господа молила: прежде чем умрет, хотя бы разок солнышко увидеть и теплом его лучей насладиться. И тихонечко о своей мечте шептала: хотела колокольный звон услышать который, как твердила, душу очищает.
Вскоре от голода и страдания несчастная так ослабела, что не могла руки поднять, дабы перекреститься. Все время старшую сестру просила взять ее руку и помочь сделать крестное знамение. Феодосии-Федоре и самой тяжело было, но она старательно помогала Дунечке, которая все сокрушалась, что метаний не делает и поклонов творить не может.
Скоро ее начали посещать странные видения, в который ей мерещилось, что на свет Божий вышла. Но потом и это закончилось. Кричала в голос несчастная, что ест ее пламя жаркое, точно такое же, в каком Иустина сгорела и руками его с тела исхудавшего сбить пыталась. Иногда ей Никон виделся, причем, всегда сердитым казался и вроде как желает ее посохом побить. Принималась отчаянно от него отбиваться, за Феодосию пряталась и начинала кричать, что во всем он виноват. Откуда только силы в голосе брались. Однажды обрадовалась — увидела в бреду, как Аввакум с племянником любимым Ванечкой играет... Захлопала слабыми руками в ладоши и замерла.
Публикация по теме: Феодосия-Федора, часть 80
Начало по ссылке
Продолжение по ссылке