Глава 19
– Женщина, 29 лет, судорожный припадок уже 29 минут, – в отделение ввозят на каталке больную, в которой без труда узнаю Ирину Монахову. За ней с печальным видом следует муж, держа на руках их малышку-дочь. «Да, так себе начало дня выдалось у этой семьи», – думаю, глядя на эту процессию.
– Это у неё не впервые, – замечает супруг.
– Кислород 98%, успокоительное уже дали, – сообщает фельдшер. – Температуры нет. Может, сотрясение мозга?
– Нет, этого не было, – говорит муж.
Ординатор Великанова, которая приняла Ирину, назначает ещё два кубика противосудорожного средства.
– Ей этого не нужно, – подхожу к бригаде.
– Но у неё же эпилепсия, – удивляется Ольга, глядя на меня.
– Мы вас уже видели, – признаётся Монахов.
– Я с вами хотела поговорить, но вчера вы так быстро ушли. Слишком быстро, – намекаю на то, как Ирина вчера с гордым видом покинула отделение, отказавшись от лечения. Супруг с ней спорить не стал.
Когда Ирину увозят в первую палату, я говорю Великановой, что у пациентки фиктивные припадки.
– Не поняла, простите? – произносит Ольга.
– Вчера энцефалограф ничего не показал. Я консультировалась с психиатром.
– Вы хотите сказать, что она симулирует?
– Нет. Это конверсионный психоз.
– Её госпитализировали, а она сбежала? – продолжает допытываться ординатор, и мне нравится, что Великанова подходит к работе вдумчиво.
Когда мы заходим в палату, пульс у пациентки достигает 120. Сердце бьётся очень часто, а сама Ирина продолжает резко и ритмично дёргаться, словно к ней подключили высоковольтные провода и периодически дают короткие разряды.
– Язык не прикушен, – замечает фельдшер «Скорой», прежде чем уйти.
– Хорошо. Дайте кислород и капельницу с физраствором, – делаю назначение, и медсестра смотрит на меня непонимающе. Мол, как же так? Тут человеку плохо, пациентку всю колотит, а я не предпринимаю ничего серьёзного.
– Серьёзно? Физраствор? – не выдерживает и спрашивает младшая коллега.
– Вдруг поможет? – подмигиваю ей.
– Это первый припадок за минувшие сутки? – задаю вопрос мужу пациентки.
– Нет, у неё раньше бывало по три-четыре раза в день. Но обычно быстро проходило, а сейчас…
– Зрачки реагируют одинаково, – сообщает ординатор Великанова.
– Константин, мы можем поговорить? – спрашиваю мужа пациентки.
Когда мы выходим из палаты, он смотрит на жену и облегчённо произносит:
– Ну вот, прекращается. Наконец-то. Ей лучше?
– Только на время.
– Ей нужен невропатолог, – говорит Константин.
– Это ни к чему. У вашей жены псевдо-эпилепсия.
– Это мы уже проходили, – недовольно поджимает он губы. – Хотите сказать, что Ирина просто притворяется?
– Нет. Энцефалограмма, сделанная в отделении диагностики, не выявила никакой патологии.
– Вы психиатр или заведующая этим отделением? – мужчина явно не желает слушать, что я ему говорю. – Можно мне поговорить с настоящим психиатром? Или у вас настолько широкая специализация?
– Я вчера с ней консультировалась. Если пожелаете с ней встретиться, то она скажет вам то же, что и я. Проще говоря, если вы хотите, чтобы Ирина поправилась, она должна лечь в больницу. В психиатрическое отделение, – говорю мужчине.
Ни слова не отвечая, он хватает за ручку и заходит в палату. На лице – недоверие и даже презрение. Ему, судя по выражению, мои слова показались полной ерундой. Что ж, если Константин не верит мне, пусть послушает нашего психиатра. Вызываю доктора Селезнёву. Она приходит довольно быстро, и первое, что спрашивает у неё пациентка:
– Как по-вашему, я здорова?
– Нет. Мы считаем, что причина вашей болезни психологическая.
– Да бросьте. Я никогда не ходила по психиатрам.
– Я же говорил, – замечает муж.
– Если припадки будут продолжаться… – начинаю, но Монахова меня прерывает:
– Я не хочу в психушку! Я не сумасшедшая!
– Никто этого и не говорил, – замечает доктор Селезнёва. – Но там вы будете в безопасности, пока мы всё выясним. А потом сможете лечиться амбулаторно.
Ирина пристально смотрит на психиатра, на меня.
– Вы можете остаться дома, рискуя погубить ребёнка. Или соглашайтесь, – замечаю я.
Пациентка переводит взгляд на мужа. В нём один вопрос: да или нет?
– Хорошо, – нехотя соглашается Константин.
С доктором Селезнёвой удаляемся.
– Мы молодцы, – говорит она с улыбкой. – Восприятие психиатра, убедительная манера общаться заведующей отделением неотложной помощи и сочувствующий взгляд медсестры. Всё сработало.
– Лишь бы Ирине помогло. Будет очень жаль, если она так и не сможет справиться с этой проблемой, – замечаю я.
– Мы постараемся её вылечить, – заверяет меня доктор Селезнёва.
***
Пуля вонзилась в доску в десяти сантиметрах перед лицом доктора. В глаза ему брызнули мелкие щепочки. Запахло горящим деревом – свинец оказался очень горячим, а может пуля была зажигательная. Но разбираться с этим было некогда, – в следующее мгновение медик повалился на пол и замер. Если бы он несколько секунд назад двинулся чуть дальше вперёд, теперь лежал бы с дыркой в черепе. И ни один нейрохирург на свете не взялся бы заниматься таким пациентом, поскольку в данном случае дорога была бы ему заказана только к патологоанатому.
Лёжа на грязном деревянном полу и вдыхая запахи пыли, земли и чего-то горького, капитан медицинской службы Дмитрий Соболев подумал: «Может, всё-таки стоило остаться в клинике имени Земского? Был же вариант, предлагали ведь вернуться. Сказали: ты же геройски вёл себя во время прошлой командировки за ленточку. Если хочешь, сделаем тебя завотделением!» Генерал-лейтенант, с которым в штабе армии разговаривал врач, выглядел солидно и был уверен в своих силах.
Соболев отказался. Сказал, что на фронте не все дела закончил, не всем помог. Его знания, умения и опыт там пригодятся. К тому же совершенно не хотел подсиживать Эллину Печерскую, с которой они отлично сработались. Дмитрий был уверен: она занимает эту должность по праву и когда-нибудь просто обязана будет возглавить всю клинику, а Вежновца стоит отправить обратно, откуда он и поднялся – пусть делает людям операции на сердце.
Снайпер, открывший охоту за доктором Соболевым, не унимался. Капитану пришлось отползти подальше, вглубь пустого дома, где он сейчас находился. Ещё несколько пуль врезались в стены, но теперь намного дальше. Враг потерял цель из вида и палил теперь наугад, просто сжигая патроны. Но находиться здесь, под обстрелом, было очень неприятно. А ещё Дмитрий злился, потому что спешил к раненому бойцу – ему ноги посекло осколками мины, когда возвращался в блиндаж. Причём мину эту сбросил дрон.
Будь воин опытнее, среагировал бы иначе. Этот же, неделю как с гражданки, услышав в небе характерное жужжание, не кинулся искать убежище, а замер и стал высматривать, поводя стволом автомата: чего это там такое наверху? «Сюрприз» себя долго ждать не заставил. Срочно вызвали медика, – благо капитан Соболев и двое фельдшеров оказались неподалёку, забирали партию раненых в тыл.
Дмитрий, схватив укладку, побежал на вызов первым, помощники за ним не поспевали. Метров через двести они отстали, а капитан угодил под огонь снайпера. Тот далековато забрался от своих позиций и теперь открыл охоту. Соболев успел забежать, мотыляясь по грязи, словно пьяный, чтобы сбить снайпера с толку, в первый попавшийся дом. Присел, затаился… и вот чуть не погиб. Теперь пришлось ещё и лечь, заползти в дальнюю комнату. Врач осмотрелся. Единственное окошко забито снаружи досками. Снаружи ожидает снайпер, – отчаянный зверь, раз так углубился через линию противостояния.
Что делать? Капитан вдруг понял, что это ловушка. Вероятно, со снайпером вместе есть и другие. Пока тот стережёт загнанную «дичь», остальные сейчас приближаются. Вероятно, разведывательно-диверсионная группа. Он, капитан медслужбы Соболев, для них лакомый кусок. Не такой, каким стал бы, к примеру, командир штурмовой роты и уж тем более штабной, но тоже неплохо – офицер всё-таки.
Соболев положил рядом автомат, снял с предохранителя. Но понимал: надежды отбиваться слишком долго нет. У него два рожка патронов, это на несколько минут скупой перестрелки. Потом всё, только пистолет и в нём полная обойма. Гранаты не таскал, – укладка с медикаментами и инструментами без того тяжёлая. Да и вообще, он же не десантник, не морпех. Зачем ему много оружия и боеприпасов?
Но больше всего злила невозможность оказать помощь тому воину с осколочными ранениями. Вражеский стрелок этого не знал, конечно. Им владел охотничий инстинкт. Видать, собирается заработать на пленении русского офицера. Ну, или ещё одну зарубку сделать на прикладке снайперской винтовки.
– Пока прячусь от снайпера, там наш боец погибает, – проворчал военврач Соболев. Он ненавидел бездействие, особенно вынужденное. Мозг лихорадочно искал выход, а его-то и не было. Потому что поспешил капитан. Ни рации с собой не захватил, ни предупредил своих помощников, какой дорогой пойдёт, а тут одних только тропинок видимо-невидимо. Да ещё местами «гусеницами» и колёсами военной техники всё перепахано так, что непонятно, куда двигаться. «Вот сколько раз мне говорили: Дима, не спеши!» – подумал капитан.
Он приподнялся, замер, прислушиваясь. Снайпер больше не стрелял. То ли решил схитрить и заставить цель совершить ошибку, то ли понадеялся на своих «коллег». Дмитрий подошёл к окну: петли ржавые, щеколда тоже. Потянул за неё, стал раскачивать. Поддалась. Тогда врач взялся за ручку, потянул на себя. Створки без стёкол, – их давно выбило взрывом, – раскрылись.
Выставив автомат прикладом вперёд, Дмитрий надавил на доску, прибитую снаружи. Она слегка поддалась, скрипнула и отошла на пару сантиметров. Попробовал то же с другой. Тоже оказалась на тонких гвоздях. «Хорошо не саморезы, пришлось бы возиться», – подумал военврач. Он взялся покрепче за автомат, держа его таким образом, чтобы выбить доски, и в этот момент услышал за спиной:
– Замри, вражина!
Соболев застыл.
– Поклади автомат! Кидай, говорю!
Военврач увидел перед собой кусок оконного стекла, торчащий в углу второй рамы. В нём отразилось его грязное лицо, а за спиной – солдат противника. Решение пришло мгновенно. Поскольку ствол автомата торчал назад, Дмитрий надавил на спусковой крючок. Грохнула очередь, и стоящий сзади с коротким стоном повалился на пол.
В комнате запахло сгоревшим порохом. Капитан резко обернулся, перехватывая оружие. Навёл автомат на врага, который едва его не пленил, а теперь лежал на полу и стонал, схватившись обеими руками на правый бок. Свою штурмовую винтовку американского производства он выронил, когда падал, и даже тянуться за ней не собирался.
Глядя на противника, доктор Соболев увидел перед собой молодого, на вид лет двадцать, парня. Лицо, ещё не знававшее бритвы, чумазое, уставшее, перекошено болью. Он зажмурил глаза и тихо стонал, сжавшись.
– Вот же ты взялся на мою голову, – вздохнул капитан. Отложил автомат в сторону, взял сумку, раскрыл. Потом подошёл к раненому. – Убери руки, дай посмотреть.
– Як же боляче… – проговорил боец, и сквозь плотно зажмуренные веки проступили слёзы.
– А вот не надо было на меня нападать, – заметил Соболев. Он достал из сумки медицинские ножницы и прикрикнул: – Быстро руки прочь!
Раненый с трудом отцепил алые от крови ладони. Капитан быстро разрезал застёжки грязного, заскорузлого бронежилета, который с такого близкого расстояния от автоматной пули не смог уберечь. Отбросил в сторону, затем так же расправился с остальной одеждой. Показалась рана. Соболев сунул руку глубже, под спину. Раненый застонал сквозь стиснутые зубы.
– Не сквозная. Внутри засела. Придётся вытаскивать, – заметил вслух военврач.
– Доктор… дайте чего-нибудь от боли, а? – жалобно попросил враг.
Первая мысль у капитана была: «Переводить ещё препараты на этого…» Но тут же устыдился. Врач должен быть выше этого. Перед ним – страдающий человек. Потому достал шприц-тюбик, сделал инъекцию. Парень скрипнул зубами, когда ощутил укол, но через несколько секунд его лицо стало более спокойным.
– Как себя чувствуешь? – спросил Соболев.
– Вже краще, – ответил раненый.
– Если хочешь выжить – говори со мной по-русски, – потребовал военврач.
– Добре, як скажете… – с готовностью согласился вражеский солдат.
– Ты один пришёл?
– Нет, там ещё снайпер.
– Ждёт, пока ты меня приведёшь?
– Ага.
– Рация есть?
Раненый отрицательно мотнул головой.
– Аника-воин, блин, – проворчал Соболев.
В следующее мгновение он рухнул на своего собеседника, инстинктивно закрывая его собой – неподалёку загремели взрывы, домик стал подпрыгивать, сверху посыпалась деревянная труха. Начался ракетный обстрел, но чей – неизвестно. Он продолжался несколько минут, и всё это время Соболев нависал над солдатом, словно щит, прикрывая.
Спустя некоторое время грохот недалёких разрывов так же резко прекратился, как и начался.
– Всё, нет больше Миколы, – пробормотал раненый.
– Ты это о ком?
– Да о снайпере, который со мной был. Микола Стаценко. Всё хотел офицера вашего в полон приволочь. Вот меня сюда и видправив. Иди, каже, я там загнал одного в ловушку. Ну, и пошёл.
Раненый, которому после анестетика значительно полегчало, стал болтлив. Притом, несмотря на молодость, даже русский язык вспомнил. А может, и не забывал? Просто приказали так, пришлось выполнять.
– С чего ты взял, что его больше нет? – спросил капитан. Он уже поднялся, отряхнулся. Достал инструменты, готовясь доставать пулю.
– Так давно мы тут с ним. Уже недели две. По нам из «Градов» били раз пять. Микола отчаянный. Как стрельнёт кого, так не торопится убегать. Сколько говорил ему: тикаем! А он: «Нет, офицер мне нужен». Вот и доигрался.
– Или, может, опять сбежал?
– Может…
– Ладно, солдат. Как зовут тебя?
– Петро Гриценко.
– Слушай сюда, Петя. Я сейчас начну доставать из тебя пулю. Будет очень больно. Зажми рукав и терпи.
– А вы сделайте мне ещё укольчик?
– Нельзя. Сердце не выдержит, – соврал капитан, поскольку остальное твёрдо решил приберечь для наших. А этот переживёт, молодой.
Раненый вздохнул, уцепил зубами рукав, зажмурился. Военврач погрузил в рану корнцанг и стал шевелить там, пытаясь нащупать опасную железку. Он уже понял, что она не повредила жизненно важных органов, даже до кишечника не дошла, застряла под кожей внутри мышечной ткани. Это давало надежду на быстрое выздоровление. Петро, едва корнцанг оказался в ране, напрягся всем телом и… отключился.
«Так даже лучше», – хмыкнул военврач. Вскоре ему удалось отыскать пулю. Он выбросил её, промыл рану, зашил и наложил повязку. Теперь встал вопрос: что с раненым делать? И как до своих поскорее добраться? Там ведь тоже срочно нужна его помощь.