Глава 8
– Хронические заболевания у вашего сына имеются? – спрашиваю отца мальчика.
– Нет, Паша всегда рос здоровым ребёнком, – слышу в ответ.
– Верхнее давление 77, – сообщает медсестра.
– Как себя чувствуешь, Паша? – спрашиваю ребёнка, попутно проверяя фонариком зрачковый рефлекс. Мальчик щурится от яркого света, отворачивается:
– Я не люблю лошадей.
– Он бредит. Приготовь всё для интубации и поставь капельницу, – поручаю медсестре.
– Что с ним? – интересуется отец ребёнка.
– Увеличена селезёнка. Возможно, она как губка, – впитывает кровь, не давая ей циркулировать.
– Что же делать? – задаёт отец новый вопрос.
– Надеюсь, на фоне капельницы он будет стабилен, пока мы не узнаем причину, – объясняю.
– Первый литр пошёл. Пульс 70, – докладывает Катя Скворцова.
– Катетер в бедренную артерию, – говорю ей.
– Я сижу с ним каждый день. Раньше ничего такого не было, – продолжает удивляться отец Паши.
– Ему никогда не ставили, например, талассемию или серповидную анемию? – спрашиваю его.
– Моей жене диагностировали, мне – нет, – слышу в ответ.
– Я хочу на колесо обозрения, – бормочет мальчик в бреду.
– Как только поправишься, сынок, я обязательно тебя туда свожу, – обещает отец. Потом смотрит на меня и говорит. – Я насчёт второй болезни. Про первую… про телесемью эту, я и не слышал.
– Талассемия – тяжёлое наследственное заболевание. Возникает из-за мутации генов гемоглобина. Приводит к нарушению функции гемоглобина, что вызывает серьёзные в организме, включая анемию, увеличение селезёнки и деформацию костей, – отвечаю, ощущая себя лектором в медицинском вузе. Но думаю, что поступаю правильно: лучше пусть отец Паши от меня это услышит, чем прочитает какую-нибудь заумь в интернете и поддастся панике.
– Кровь здесь, – сообщает старшая медсестра.
– В бедренную вену через быстрый инфузор, – говорю ей.
Катя делает мне знак, чтобы отойти в сторонку. Там спрашивает:
– Может, это скрытая травма?
– Это может быть гемоглобинопатия или даже рак.
– Но это ведь разные вещи, – замечает Скворцова.
– Да. Поэтому ещё сделаем анализ на ВИЧ и на серповидные эритроциты, – даю ей задание.
Дверь в палату приоткрывается, заглядывает Дина Хворова:
– Эллина Родионовна, приехала семья Леонида Синцова, того мужчины из хосписа. Жена хочет пообщаться с лечащим врачом. Я подумала, что вам нужно присутствовать.
– Спасибо, иду. Где они?
– В ординаторской.
Вскоре отправляюсь туда. Неизвестно, чем этот разговор обернётся для двух ординаторов, Великановой и Креспо. Главное – сделать так, чтобы супруга Синцова не решила, будто её мужа нарочно собирались тут угробить или, хуже того, им занимались два некомпетентных медика, чьи пробелы в образовании и недостаток опыта привели к тяжёлым последствиям.
Вхожу в ординаторскую, представляюсь и сообщаю, что буду присутствовать. Жена Синцова соглашается. Предлагаю ординаторам начинать, сижу молча и слушаю. Пока вмешиваться не стану и сделаю это, если ситуация примет негативный оборот. Пока к этому ничего не ведёт: в уголке сидит маленькая, лет четырёх дочка Синцовых, залипла в смартфоне.
– Мы не знали, что Леонид принимает этот препарат, – Креспо называет сильнодействующий транквилизатор, которым пациента пичкали в хосписе. – В результате взаимодействия двух лекарств возник так называемый серотониновый синдром. Леониду стало плохо.
– Так же плохо, когда ему дали обезболивающее? – и она сообщает название препарата, самого распространённого (но по-прежнему и самого действенного) в мире.
– Хуже, – признаётся Креспо. – Поднялись температура, давление, возникла тахикардия, мышечные спазмы.
– Как долго это будет длиться?
– Несколько дней, – честно признается Великанова.
– Это очень серьёзно, – говорит испанец. – До трети процентов людей с серотониновым синдромом умирают.
– А остальные выживают? – интересуется Синцова.
– Да, – кивает Великанова.
Жена пациента молчит несколько секунд. На её лице задумчивость, но ни страха, ни гнева. Неожиданно на нём появляется робкая улыбка:
– Тогда мы тоже не думали, что он выживет, – говорит женщина. – После того, как случилась та катастрофа с Лёней, нам казалось – всё, ещё немного, и его не станет. Но он выкарабкался.
Повисает пауза.
– Хорошо, – первым нарушает её Рафаэль. – Будем надеяться, что и в этом случае он выстоит.
– Он очень способный и сильный, – говорит Синцова, глядя на дочку. – Собирался снова пойти учиться, а я опять забеременела. Мой отец кровельщик, он дал Лёне работу. Обычно они не работают в мороз, но муж хотел закончить работу до апреля.
Они разговаривают ещё некоторое время, и я понимаю: супруга Леонида не станет на нас жаловаться. Случившееся она приняла, как один из поворотов трудной судьбы своего мужа. И слава Богу, значит мне тоже не придётся биться за своих лучших ординаторов. Я выхожу, следом Ольга и Рафаэль. Отходят в сторонку, и она спрашивает его, уверенная, что никто, кроме испанца, не слышит:
– Зачем ты сказал доктору Володарскому, что сам ввёл Синцову анестетик?
– Это ничего не меняет, я тоже виноват, – спокойно отвечает Рафаэль.
– Но это ложь!
– Оля, ты хочешь здесь остаться работать? – прямо спрашивает Креспо.
– Только если заслужу это право честным трудом, – отвечает Великанова.
– Заслужишь. Пусть это будет моя вина, – говорит испанец и тут же быстро уходит, поскольку в их сторону идёт Борис. Он протягивает Рафаэлю карточку:
– Пациенту в четвёртой нужно вправить коленный сустав.
– Как Синцов? – спрашивает его Ольга.
– Он… стабилен. Пока что всё в порядке, – отвечает врач.
Великанова глядит на него и молчит. Повисает пауза, и Борис первый её прерывает вопросом:
– Ты хочешь мне что-то сказать?
– Нет, – отвечает Ольга, и я понимаю, что это неправда. Хочет. Признаться хочет, но боится.
– Ты сделала то, что тебе сказали. Рафаэль старший ординатор, он должен знать, что нельзя ничего назначать без знания анамнеза пациента, и уж тем более без списка назначенных ему препаратов, – говорит доктор Володарский.
Закончив, он начинает разворачиваться, чтобы уйти.
– Это не он сделал, – вдруг признаётся Ольга. – Это я.
– Ты назначила второй анестетик? – уточняет Борис.
– Не только назначила, но и ввела, – дрожащим голосом добавляет Великанова.
Доктор Володарский задумчиво трёт лоб и морщится.
– И не посоветовалась ни с кем из врачей? – спрашивает Ольгу.
– Нет.
– Потому что я рекомендовал тебя быть самостоятельнее в принятии решений?
– Да.
– Мы втроём должны об этом поговорить, – произносит Борис и уходит.
Ко мне подходит Катя Скворцова и сообщает, что готовы анализы мальчика Паши. Возвращаемся в палату. Видя нас, он говорит отцу бодрым голоском:
– Папа, я хочу домой.
Смотрю на мужчину и прошу отойти в сторонку. Надо поговорить. Оказываясь рядом, он тревожно-заинтересованно смотрит на меня. Сообщаю, что у Паши обнаружили серповидные эритроциты.
– Не может этого быть, – уверенно говорит отец мальчика. – Я же говорил, что не являюсь носителем.
– Возможно, анализ ошибочный.
– Состояние селезёнки вашего сына связано с серповидной анемией, – поясняю мужчине. – Эта форма заболевания лечится.
– Я же говорил, что обращался к генетику, – продолжает он упираться. – Он сказал, что ребёнок может заболеть, только когда оба родителя – носители этого гена!
– Да, верно, – киваю и надеюсь, что до мужчины совсем скоро дойдёт одна очень-очень неприятная вещь. Молчу, он смотрит на меня.
– Так что? Хотите сказать, что я не… не отец Паши?!
– Я хочу сделать дополнительный анализ, чтобы удостовериться, – отвечаю уклончиво.
– Возьмите кровь и у меня, – уверенно произносит собеседник. – Хорошо?
Я киваю. Вспоминаются слова из моей любимой книги: «Ах, королева, – игриво трещал Коровьев, – вопросы крови – самые сложные вопросы в мире! И если бы расспросить некоторых прабабушек и в особенности тех из них, что пользовались репутацией смиренниц, удивительнейшие тайны открылись бы, уважаемая Маргарита Николаевна». Мне бы очень хотелось сказать отцу Паши нечто подобное, но он и сам, кажется, теперь всё понимает. Только верить не хочет.
– Помогите кто-нибудь! Пожалуйста! – громкий крик из соседней палаты заставляет меня метнуться туда. – Что-то не так!
Оказываюсь в соседнем помещении. Медиков вызвала супруга Синцова, которой мы разрешили его навестить. Мы кидаемся с пациенту, его жена испуганно жмётся к стене, чтобы не мешать. Кардиомонитор отчаянно пищит.
– Тахикардия! – говорит медсестра. – Дефибрилляция при разряде 200 ничего не дала!
– Снять с ИВЛ! – распоряжаюсь.
– Спасите его! – умоляет Синцова.
– Разряд 300. Руки!
Смотрим на монитор.
– Ничего, – говорит прибежавший Креспо и начинает делать непрямой массаж сердца.
– 360! – отдаю команду. – Руки!
Опять ничего.
– Этого не может быть… – испуганно произносит жена Леонида.
– Ещё раз 360! Руки!
– Асистолия.
Мы бьёмся всей бригадой, но ничего не получается. Так проходит минута за минутой. Ординаторы сменяют друг друга.
Дверь в палату распахивается на всю ширь, – даже догадываться не стоит, кто у нас обожает столь эффект появляться, – и на пороге возникает «злобный карла».
– Тщедушные ручонки тренируете, господа медики? – язвительно интересуется он.
Жена Синцова смотрит на него, приоткрыв рот.
– Сорок две минуты, – сообщаю Вежновцу.
– Капельницу с противошоковым, время ещё есть, – говорит ординатор Великанова, продолжая делать непрямой массаж. Вижу, что Ольга вымотана, но не останавливается. – Попробуем ещё!
– Оля… – говорю ей.
– Попробуем ещё! – в запале почти кричит она.
– Отключите приборы. Хватит электричество тратить. Трубку оставьте для патологоанатома, – распоряжается главврач. – Эллина Родионовна, сообщите родным и подходите в кабинет заведующей. Жду там через двадцать минут.
Плешивый лидер уходит с видом победителя, – только непонятно, какая только что битва была им выиграна, – и я смотрю на Великанову. На её бледном лице выступили бисеринки пота. Она тяжело дышит, смотрит в лицо Леонида и сдерживается, чтобы не заплакать.
– Рафаэль, возьми с собой Ольгу. Сходите в столовую, выпейте горячего чая, отдохните. Потом приходите ко мне.
Испанец бережно берёт девушку за плечи, уводит. Я иду к себе, перевожу дыхание. Но недолго – приходит Катя Скворцова с новыми анализами мальчика Паши. Приходится снова идти к нему в палату.
– Анализы готовы? – интересуется отец ребёнка.
– Они подтвердили мой диагноз, – сообщаю ему. – Но, к счастью, обычно детям помогают антибиотики и витамины группы В.
– Хорошо, очень хорошо, – нервно кивает мужчина.
– Мы проверили и вашу кровь. Анализ показал…
– У меня есть какие-то проблемы со здоровьем? – перебивает собеседник. Вижу, как сильно волнуется.
– Вообще-то нет.
– Значит, этот кусок бумаги скажет лишь одно: мои ли в нём гены.
Я не успеваю ничего ответить.
– Всё равно Пашка мой сын, – продолжает мужчина. – Его отец я.
– С медицинской точки зрения всё несколько сложнее, – произношу уклончиво.
– Лиза, моя жена… Мы… Пять лет назад у нас были проблемы, и мы расстались, – рассказывает собеседник. – На пару месяцев. Она забеременела сразу после того, как мы помирились. И с тех пор мы счастливы.
Он произносит это с убеждённостью человека, которому наплевать, есть ли в мальчике его собственные гены, или биологически они даже не родственники. Что ж, такой любви к своей семье можно лишь позавидовать.
– Вашей жене будет нелегко узнать о состоянии Паши.
– Я скажу ей, что тоже носить того гена, – уверенно говорит отец мальчика. – Как и она. И что наш сынок поправится.
Дверь открывается, входит женщина, видит моего собеседника и сразу к нему:
– Милый, как Пашенька?
– С ним всё в порядке, – ласково отвечает мужчина, приобнимая супругу.
Оставляю их втроём. Что ж, пусть так. Недаром же придумано выражение «ложь во спасение».
Проходит двадцать минут, и вот мы уже в моём кабинете, который на время разбора полётов оккупировал Вежновец. Да, прямо взял и нагло расселся в моём кресле, повелев усаживаться за стол для совещаний. Я и доктор Володарский расположились с одной стороны, удручённые ординаторы и медсестра Берёзка – напротив.
– Список медикаментов был? – строго спрашивает главврач.
– Мне кажется, Иван Валерьевич, следует соблюсти правила. Я, как лечащий врач, должен обсудить это с персоналом, – говорит Борис.
– Был список или нет? – хмурится Вежновец.
– Был, но… немного устаревший.
– И никто не позвонил в хоспис? – интересуется главврач.
– Я пыталась… – подаёт голос Ольга.
– Пыталась? Хм… Светлана, почему вы не кололи препарат?
– Меня вызвали, но результат был бы тот же, – отвечает Берёзка.
– Как медсестра, вы были обязаны убедиться с совместимости препаратов, – замечает Вежновец.
– Я думала, это было сделано…
– Это была попытка облегчить страдания пациента, – снова встревает доктор Володарский.
– Думаю, врачебная комиссия будет иного мнения, – язвительно замечает главврач. – Кто принимал решения?
Рафаэль раскрывает было рот, но Великанова успевает произнести:
– Я.
– Ты? С каких это пор в моей клинике ординаторам позволено самостоятельно назначать препараты? – ядовито интересуется Вежновец.
– Всё было не так, – мягко говорит испанец. – Я был с пациентом. Ольга выполняла назначения…
– Нет! – перебивает Великанова.
– Стоять! – главврач злобно шлёпает ладонью по столу. – Дать вам время, ординаторы, чтобы договориться?
Они пристыженно молчат. В кабинете возникает тишина. Иван Валерьевич обводит нас неприятным взглядом.
– Так что же написано в карте? – спрашивает он.
– Я назначил препарат, а Ольга сделала укол, – говорит Креспо.
– Так всё и было? – Вежновец упорно смотрит на Володарского.
Он поджимает губы и, чтобы не врать, признаётся:
– Меня там не было в тот момент.
– Я повторяю свой простой вопрос, – повышает голос главврач. – Так всё и было на самом деле?!
– Насколько я знаю, да, – соглашается Борис.
Вежновец молчит несколько секунд. Потом произносит внешне спокойно:
– Молодой мужчина умирает из-за взаимодействия препаратов, которого можно было избежать, сделав один звонок. Может быть, в следующий раз сразу вызовем санитаров из морга? – с этими словами он встаёт и уходит.
Странно. Почему?
***
Разбор полётов завершился на ноте лопнувшей струны. Вежновец не сделал никаких выводов. Произнёс странную фразу и ушёл. Завотделением сразу всех отпустила. Ольга Великанова, ощущая непомерный груз на своих хрупких плечах, прошла до ординаторской. Хотела выпить кофе и успокоиться, но неожиданно увидела… Дениса. Он вскочил ей навстречу, широко улыбаясь. Но, увидев измученное лицо невесты, решил, что это из-за него.
Подошёл ближе и сказал виновато:
– Оленька, ты меня прости…
Ни слова не говоря, девушка прижалась к нему, обняла, уткнулась лицом в куртку и расплакалась.
– Ну что ты, маленькая моя… – проговорил Круглов, обняв девушку и поглаживая по спине. – Я знаю, ты очень сильно волновалась. Но… давай лучше поедем домой, я там тебе всё расскажу.
Продолжая плакать и не в силах остановиться, Ольга только покивала головой. Она уже знала, что смена её закончилась полчаса назад, а может даже и работа здесь, в этом отделении. Или даже можно на карьере врача ставить жирную точку.