Глава 7
О том, что натворил доктор Береговой, – притом дважды, первый раз в кафе, а второй прямо в палате отделения неотложной помощи, я узнаю постфактум. Маша звонит и рассказывает. Ну, хорошо хоть так, и близкие друзья ничего от меня не скрывают. Было бы гораздо неприятнее, если бы меня вызвал к себе главврач и начал отчитывать за нарушение подчинёнными правил врачебной этики и трудового распорядка, а я бы стояла и глазами хлопала.
Неприятно, конечно. Медик так себя вести не должен. С другой стороны, я понимаю Данилу: тот мужчина вёл себя, как настоящий псих. Приставать к незнакомой беременной девушке! Ладно, главное, что инцидент исчерпан, и мне не пришлось вмешиваться. К сожалению, чаще бывает наоборот, и та проблема с БМП, которая едва не расстреляла нашу клинику по вине доктора Лебедева, – тому подтверждение.
Что ж, работа продолжается. Беру карточку и иду к следующему пациенту. Светлана Берёзка представляет его:
– Иван Кузьмичёв, был ограблен на северо-западе Курортного района.
Смотрю на гражданина с интересом. Что он делал в такой глуши? Да и выглядит довольно странно: лежит на койке в резиновых сапогах, голенища которых почти достают ему до колен. Поверх надет прорезиненный плащ для прогулок по лесу, притом застёгнут под самое горло. Но не на пуговицы, как обычно, – такие плащи предпочитают грибники и охотники, – а на молнию, которая тянется от верха до низа.
– Был чудный весенний денёк. Решил прогуляться вдоль Финского залива, – рассказывает мужчина, которому на вид лет 45. Он худощав, лысая голова с остатками шевелюры, лицо гладко выбрито, но поцарапанное.
– Иван Иванович, снимите, пожалуйста, верхнюю одежду, – предлагаю ему.
Он смотрит на меня как-то странно. Глаза становятся большими, круглыми.
– Пожалуй, не стоит, – произносит загадочным тоном.
– В процессе осмотра мне необходимо вас послушать, – объясняю, делая пометки в карточке.
Пациент бросает вопросительный взгляд на медсестру. Мол, в самом деле: стоит ли этим заниматься?
– Не волнуйтесь, Иван Иванович, – ободряюще говорит ему Берёзка. – Всё в порядке, так нужно.
Он закатывает глаза, потом глубоко вздыхает, несколько секунд кусает нижнюю губу, видимо собираясь с силой духа, а после тянет руку к замку молнии, тянет его вниз и распахивает полы плаща. Мы с Берёзкой переглядываемся: под верхней одеждой ничего нет. От слова абсолютно.
– У вас что, и одежду всю украли? – спрашивает Светлана, стараясь не улыбнуться.
– Да… да, так и было, – произносит Кузьмичёв.
– Накрой его одеялом, – говорю медсестре.
– Хватит и салфетки, – иронично отвечает она.
Я бы в другой ситуации оценила юмор младшей коллеги, но не теперь. Однако повторять распоряжение не собираюсь. Вместо этого обе надеваем одноразовые перчатки. Светлана набрасывает ткань на причинное место мужчины, иронично усмехнувшись. Правда, постаралась сделать так, чтобы Иван Иванович не заметил, а только я.
– Они вас здорово исцарапали, – говорю пострадавшему. – И сколько преступников там было?
– Наверное… четверо или пятеро, – неуверенно отвечает Кузьмичёв.
– Они все были с длинными ногтями, а у одного даже ракетка от бадминтона, верно? – она показывает на левую щёку пациента, где виднеется клетчатый след, а потом выразительно смотрит на меня. Взгляд её говорит: этот гражданин явно не тот, за кого себя выдаёт.
– Так вы, господин Кузьмичёв, спортивный фанат, верно?
– Ну, как и многие мужчины, – отнекивается он, упорно рассматривая что-то в стороне.
Я назначаю несколько анализов, – мы всё-таки медики, и наша задача прежде всего вылечить человека, – потом иду проведать, как там Леонид Синцов. Мне уже доложили, что ординатор Великанова, которую доктор Володарский взял под своё крыло, недавно крупно напортачила. Ввела больному препарат, из-за чего возник серотониновый синдром.
Вхожу в палату, вижу, как Ольга произносит, показывая коллегам пробирку со спинномозговой жидкостью:
– Прозрачная.
– Давление на пределе, – замечает медсестра.
– Гипертензия – это часть синдрома? – спрашивает Великанова у Бориса.
Он в ответ чуть иронично спрашивает её, кто колол тот препарат, из-за чего всё случилось.
– Надо было проверить, – добавляет старший врач.
– Я сама колола, – признаётся Ольга.
– А медсестра?
– Её позвали. Я и сама могу сделать укол.
– Без истории болезни – нет, – поучительно говорит Володарский.
– Я не дождалась электронного письма, а пациент очень мучился от боли.
– С кем ты разговаривала в хосписе?
– С регистратором.
– Не с доктором, не с медсестрой? – уточняет Борис.
– Они были заняты, – отвечает ординатор.
– Ты должна была настоять на своём, раз речь шла о нестабильном пациенте, – тон доктора Володарского постепенно становится всё строже. Стоящий рядом ординатор Креспо неожиданно произносит:
– Это я поручил ей.
Ольга и Борис смотрят на него. Потом врач, вспомнив обстоятельства, замечает:
– Ты же назначил другой препарат. Я прекрасно помню, – и называет его.
– Я его заменил, – упрямо говорит испанец.
– Забыл о том, что делать этого нельзя?
– Отвлёкся из-за другого пациента, – отводит глаза Рафаэль.
Я вижу, чем он занимается: на правах старшего ординатора отводит удар от Ольги и берёт вину на себя. Причём делает это публично, в моём присутствии.
– Доктор Креспо… – начинает было Великанова, и я понимаю – она хочет прекратить его подвиг, поскольку считает ненужным. Но в этот момент медсестра произносит, прерывая беседу:
– У пациента миоклония и гиперрефлексия. Антагонист серотонина?
– Нет, остаётся только ждать, – решает доктор Володарский.
– Чего? – спрашивает Ольга.
– Выживет ли он, – слышим в ответ.
Оставляю коллег, возвращаюсь к Ивану Ивановичу. Да, дело с Синцовым получается запутанное. Непонятно, кто виновен в его состоянии, а разбираться всё же придётся. На уровне отделения, надеюсь. Если же дойдёт каким-то образом до главврача, то не избежать заседания врачебной комиссии. Я даже представляю, что это будет. Поскольку обвинить Великанову, учитывая её отца, Вежновец побоится, а козла отпущения отыскать захочет непременно, то все шишки повалятся на голову доктора Володарского, у которого с Иваном Валерьевичем уже бывали стычки, и испанцу крепко достанется. Главврач его вообще презирает, считая гастарбайтером-недоучкой, которому не место в коллективе клиники.
Прежде чем заглянуть к пациенту, достаю телефон и делаю звонок.
В палате, отпустив медсестру, сама берусь зашить рану на голове Кузьмичёва. Надо же тренировать руки, чтобы не забыть, как выполняются самые элементарные медицинские процедуры.
– Я могу идти? – спрашивает Иван Иванович.
– Сначала вы должны поговорить с полицией.
– С полицией? – удивляется мужчина. – Об ограблении?
– Совершенно верно, – отвечаю. Недаром сделала тот звонок. Сообщила капитану Рубанову о случившемся. Пусть лучше приедет сам и разберётся, чем это сделают какие-нибудь не особенно образованные и опытные парни из постовой службы.
Глаза Кузьмичёва начинают бегать. Вижу, как гражданин нервничает. С чего бы это? Боится встречи с представителями органов правопорядка? Такие ощущения обычно испытывают те, чья совесть нечиста. Но ведь Иван Иванович сказал, что сам жертва нападения.
Возвращаюсь в регистратуру. Пока занимаюсь карточками, краем глаза наблюдаю интересную картину: закрыв свой интересный плащ от и до, мимо меня просачивается Кузьмичёв, опасливо озираясь. Я хочу позвать охрану, но сотрудника, как назло, нет на месте. Видимо, в туалет отлучился. Не самой же гоняться за мужчиной! Он тем временем бочком, бочком, да и шмыгнул ко входу, открыл дверь и был таков.
Пока смотрю, замечаю: в вестибюле сидят несколько старшеклассниц вместе с учительницей. Кажется, они ждут одну из девочек, которую привели сюда: она повредила колено, играя в бадминтон на улице. Одна из девушек, заметив Ивана Ивановича, делает большие глаза и пристальным взглядом провожает его. «Очень странно: они знакомы?» – думаю я.
В следующее мгновение происходит нечто экстраординарное: толпа старшеклассниц вскакивает со своих мест и несётся к выходу. Оказавшись на крыльце, они набрасываются на Кузьмичёва, валят его с ног и принимаются лупить ракетками. Мужчина сжимается в позе эмбриона, закрыв голову руками, и мелко трясётся, повизгивая. В его адрес несутся нелицеприятные слова, из которых «козёл» – самое приличное. Да уж, современные питерские девчонки в выражениях не стесняются.
Тут же находится охранник. Как и думала: он выходит из туалета, слышит шум и бежит на источник. Он говорит девушкам, – их учительница вместе с ним, – чтобы те немедленно прекратили этот самосуд. Затем помогает Ивану Ивановичу подняться и ведёт обратно в отделение, потом в палату. Тот не сопротивляется. Вид у него истерзанный, растерянный. Отправляю Светлану Берёзку провести первоначальный осмотр. Вряд ли старшеклассницы нанесли ему серьёзные травмы, но проверить стоит.
Сама опять возвращаюсь в палату к Леониду Синцову – его состояние внушает мне куда большие опасения, чем того типа в странном плаще.
– Температура по-прежнему сорок, – сообщает медсестра.
Доктор Володарский назначает ещё дозу препарата, потом смотрит в карточку:
– Почему назначение не записано? – спрашивает и отдаёт документ ординатору Креспо.
– Какое?
– То самое, когда вы распорядились ввести ему то обезболивающее, – напоминает Борис.
– Мы были заняты, я крикнул это на бегу, – оправдывается Рафаэль. Он берёт карточку, вписывает.
– Доктор Креспо, можно вас на минутку? – негромко спрашивает Ольга.
– Пульс 82, – говорит медсестра. – Он не дышит!
– Передозировка?! – нервно спрашивает испанец.
– Возможно, – отвечает Володарский. – Или же следствие гипертермии, – и назначает ещё два препарата.
Дверь открывается, и Дина Хворова, видя меня, говорит:
– Приехали жена и дочь Леонида Синцова.
– Кислород 89%, – докладывает медсестра.
– Проводи их в комнату для ожидания, – говорю администратору и слышу, как Борис распоряжается:
– Ольга, интубировать будешь ты!
Кажется, знаю, почему доктор Володарский теперь так строг с ней. Хочет дать ординатору шанс показать себя и тем самым минимизировать последствия неправильного лечения. Получится ли? Ох, не знаю. Вмешиваться пока не буду. Опять иду к Кузьмичёву. Его определили в палату, где лежат ещё три человека. Причём один из них – тот самый неприятный тип, который приставал к доктору Званцевой. Да, он ещё здесь. У него, видите ли, давление повышенное. Как бы хотелось дать ему пинка под зад, а не могу.
Третий пациент тоже хитрый тип. Чтобы жена не пилила за устроенную в квартире попойку с приятелями, – стоило ей на пару дней уехать на дачу, – как он симулировал падение в обморок. Типа он такая тонкая чувствительная натура! Но просчитался и приложился лбом о брошенную на пол пустую бутылку из-под водки. В результате – краткосрочная потеря сознания, осколочные порезы, пришлось зашивать и делать МРТ.
– Добро пожаловать в палату для извращенцев, господин Кузьмичёв, – ядовито приветствует его возвращение медсестра.
– Это особая палата? – интересуется Иван Иванович.
– Особеннее некуда, – отвечает Берёзка язвительно. – Здесь нами собран самый цвет питерского бомонда.
– Всё относительно, дорогуша, – поучительно произносит тип, который приставал к Маше.
– Ещё раз назовёте меня дорогушей, поставлю вам самый толстый и длинный мочевой катетер, – отвечает ему Светлана на полном серьёзе.
Обе любопытные головы тут же скрываются, а Кузьмичёв испуганно замолкает.
Возвращаюсь в регистратуру. Занимаюсь карточками, рядом коллеги о чём-то общаются. Все заняты делом, привычная суета нашего отделения. Неожиданно раздаётся громкий и такой знакомый голос:
– Здравствуйте, товарищи!
Мы смотрим, кто это пришёл. Фёдор Иванович! Стоит, улыбается, широко раскинув руки в приветствии. Бросаемся к нему, осторожно обнимаем нашего здоровяка.
– Как ваши дела?
– Вот, выписали сегодня, – счастливый, говорит Достоевский.
– Как чувствуете себя?
– А вы как думаете? Меня разрезали, как форель, это даром не проходит, – привычно с улыбкой ворчит администратор.
Мы очень рады, что жив, и пусть не совсем здоров, но быстро идёт на поправку.
– Светик! – Фёдор Иванович улыбается Берёзке. – Хочешь посмотреть на шрам?
– Нет, – хихикает она игриво. – Но один пациент глянул бы с интересом, – она кивает на ту самую палату.
Мы смеёмся.
– Когда вернётесь, Фёдор Иванович? – спрашиваю Достоевского.
– Не знаю. Реабилитационный центр МВД – это курорт. Наслаждаюсь своими милицейскими льготами. И сюда меня совершенно не тянет.
Он так говорит, а глаза выдают страстное желание поскорее вернуться к любимой работе. Но такой уж человек наш тёзка великого писателя. Попрощавшись, Фёдор Иванович делает пару шагов к двери, оборачивается. Снова смотрим на него: что-то забыл?
– Мой лечащий врач пока не готов меня выписать, – Достоевский серьёзен. – Но… Мне вас не хватает. Я хотел, чтобы вы знали, – после этого быстро уходит. Не любит казаться сентиментальным.
Администратор уходит, и нам правда очень хочется, чтобы поскорее вернулся. Скучаем без его профессионализма, а также порой язвительных и грубоватых шуточек. Не проходит и десяти минут, как я слышу:
– Добрый вечер, Эллина Родионовна!
Оборачиваюсь: Денис Круглов! Наконец-то! Взял несколько дней за свой счёт и пропал.
Улыбаюсь ему, протягиваю руку и пожимаю его крепкую ладонь.
– Рада видеть, коллега, – говорю и замечаю, как его взгляд кого-то ищет вокруг. Ах, ну конечно! Кто же ему ещё тут нужен, кроме ненаглядной Оленьки? – Вы как, готовы выйти на дежурство?
– Если можно, Эллина Родионовна, то завтра утром, хорошо?
– Что ж, если нужно… – вижу, что вид у Дениса утомлённый, одежда помятая немного. Ему стоит как следует отдохнуть.
– А Ольга здесь?
– Да, но у неё пациент, – отвечаю, вспоминая Синцова. – Тебе придётся её подождать. Там непростая ситуация.
– Ничего, я не спешу, – отвечает Круглов и устало опускается на стул. На его лице также замечаю растерянность и тревогу. Что-то случилось у коллеги, но раз сам не говорит, то лезть с расспросами считаю некорректным. Да и становится некогда: поступает четырёхлетний мальчик с болью в левом подреберье, одышкой и спутанным сознанием.
– Он всё спрашивал, рядом ли я, – замечает идущий рядом с каталкой мужчина, – как будто не видел.
– Давление 86 на 55, – сообщает Берёзка.
– Малыш, когда у тебя заболел животик? – спрашиваю ребёнка.
– Нет, мам… не-е-ет, – хнычет он в полузабытьи.
– Она уже едет, сынок, – говорит его отец. – Он говорит какую-то ерунду, – поясняет нам.
Отвозим в третью смотровую.
Приключения ангела-хранителя доктора Эллины Печерской – Народной артистки СССР Изабеллы Арнольдовны!
– Обделалась лёгким испугом, – пошутила потом Изабелла, когда немного пришла в себя и узнала, как сильно ей повезло: склон оврага был усеян крупными камнями. Одного могло оказаться достаточно, чтобы превратить цветущую красивую девушку в инвалида-колясочника.