Глава 22.
Лето 1907 года
Константин открыл глаза. В немытое окно заглядывали первые лучи раннего летнего солнца, освещали посеревшие от табачного дыма, давно не белёные потолок и печь, стыдливо оставляя в тени убогую обстановку комнаты. Константин с трудом сел, прислушался к себе. Нестерпимо болела голова, гудело в ушах, ломило всё тело.
- Что это со мной? — сказал он и не услышал своего голоса.
Он помнил, что вчера вернулся домой раньше обычного, попросил у Варвары еды. Помнил, что она, будто досадуя на него, разговаривала нехотя и резко, долго возилась у печи, а потом поставила перед ним миску пустых щей.
- Что ж ты мяса в лавке не взяла? — спросил Константин у неё. — Деньги есть, зачем же поститься раньше времени? Поди, рабочему человеку после трудов и о чреве своём позаботиться не грех.
- Вот всё у тебя так! — с раздражением ответила Варвара. — Что ни сделай, всё плохо, всё не так! Стряпался бы сам тогда уж!
Константин поднял глаза на неё, посмотрел с удивлением. За прошедшие полтора года она сильно изменилась — пропали яркость и вёрткость, делавшие её похожей на белочку, посерела кожа, под глазами кожа обвисла, будто индюшачий зоб.
...Варвара догнала его далеко за Соловьиным Логом. Погружённый в свои раздумья, он не сразу услышал женский голос, звавший его.
- Ты что это? — Кот смотрел на задыхающуюся женщину с удивлением. — Ты чего бежишь-то за мной?
- Возьми меня с собой! Возьми! Не пожалеешь! Я ведь люблю тебя, Константин. С того самого дня люблю, как провожали мы тебя на войну. И всегда, каждый день я о тебе помнила, писем твоих ждала не меньше Матрёны. А может быть, больше неё. Возьми меня с собой, любый мой!
- Куда взять? У меня ни дома нет, ни даже угла!
- Не пропадём. Я в любом месте приживусь. Ты только не прогоняй меня! — просила Варвара.
- А как же сын твой малолетний?!
- Не пропадёт. Татанкины не бросят его, - молила белка.
- А Прохор?! Он-то как?
- Видеть его не хочу. Опостылел он мне! Тебя ведь одного люблю!
- Нельзя так, Варвара! Он муж твой, отец сына твоего.
- Нет мне с ним жизни, Константин. Как в болоте я, дохнУть свободно не могу. Спаси меня, Костюша!
- Пожалеешь ведь!
- Не пожалею…
- Ну, гляди, - покачал головой Константин. — Ежели что, меня не вини.
Теперь на его попечении была женщина. Яркая, манкая, беззащитная. Теперь нужно было думать не только о себе. Прежде он пошёл бы туда, куда зовёт душа, и может быть, даже махнул бы в Санкт-Петербург, но теперь об этом не могло быть и речи. Теперь он направился на прииски, где всё было знакомо ему, где он знал, как найти крышу над головой и пропитание.
Ему повезло — для него нашлась работа, ему за небольшую плату сдали комнатушку в бараке, довольно обширную, чтобы разделить её деревянной перегородкой на две части — хозяйственную, с кухней, печной топкой и грязной одеждой, и жилую с большой деревянной лавкой вместо кровати, небольшим столиком и чьим-то огромным старым сундуком для хранения одежды.
Варвара цвела и сияла, на прииске ей нравилось всё — и развесёлые бабёнки, среди которых она быстро нашла немало подруг, и удалые парни, обжигавшие её заинтересованными взглядами, и сама атмосфера жизни, не связанной патриархальными деревенскими понятиями. Первое время она заботилась об уюте в своём новом жилище, и даже завела на окнах горшки с геранью, а полку с посудой украсила вырезанными бумажными фестонами. Ночи их совместной с Котом жизни были жаркими и страстными, Варвара оказалась неистощима на разные выдумки, и в отдельные минуты Константину казалось, что он от всей души своей любит её.
Однако к лету он стал замечать идущий от Варвары запах дешёвого вина.
- Что это ты, Белка, будто выпила сегодня?
- А что ж такого! — махала рукой Варвара. — У Аксиньи сегодня день ангела, грех не опрокинуть стопочку за такое дело.
Менялись имена подружек, менялись поводы, оставался запах и разбитное настроение, временами переходившее в раздражительность и враждебность.
Константин её не бранил за это. Ему было жаль Варвару — не так ведь просто бросить маленького сына и уйти с чужим мужчиной в неизвестность. Он чувствовал себя виноватым — ради него одного она жизнь себе поломала.
- Не жалеешь, Белка? — спрашивал он иногда Варвару.
- Об чём это?
- О том, что ушла со мной из деревни.
- Ууух! — визгливо хохотала Варвара. — Я чтоб жалела? Деревню? Да ни в жисть!
- А как же… Прохор?
- Да он, небось, давно уже с Матрёной твоей сошёлся, и сыновей вместе рОстят.
- Хорошо тебе со мной?
- Уж каково хорошо! — хохотала баба, повисая на шее Константина. — Ты даже не знаешь, каково хорошо!
Эти уверения успокаивали его совесть, убаюкивали, и мысли о сиротствующем малыше засыпали на некоторое время.
Со временем, это уже ближе к зиме было, стал замечать Константин на себе насмешливые взгляды, а потом и пересуды услышал, будто бы неверна была ему Варвара.
- Что это за разговоры, Белка, про то, что ты с кем-то от меня гуляешь? — напрямую спросил он тогда.
- Я гуляю? — округлила Варвара глаза. — Врут люди, сплетничают.
- Отчего же врут? Небось, дыма без огня не бывает?
- Не бывает, - согласилась Варвара. — Хотел один… не стану говорить, кто, а то неровён час прибьёшь его да на каторгу отправишься… так вот, хотел один человек склонить меня к блуду с ним, да я отказала ему. Вот он и придумал оклеветать меня перед людьми, а больше всего пред тобою. А ты не верь, Костюша. Кроме тебя никто мне не нужон.
Что же, может быть, и так, согласился Константин. Но бросалась уже в глаза неопрятность Варвары и неухоженность их комнатушки. Давно завяли на окнах герани, давно посерели от копоти стены и потолок, а хозяйке до этого будто дела не было. Давно уже пропиталась одежда её запахами вина и табака, а мучительнее всего был для Константина острый бабий дух, идущий от неё. От Матрёны этого духа он не чувствовал никогда.
- Спиваешься ты, Варвара, - грустно сказал Константин однажды, глядя на опустившуюся, подурневшую подругу.
- Я? — удивлённо посмотрела на него Варвара. — С чего бы это?
- Возвращайся в Соловьиный Лог. Погибнешь ты здесь.
- Ты мне не указывай! — взъярилась Варвара. — Сама решаю, куда мне идти, а куда нет.
Потом она расплакалась, кинулась на шею Константину, говорила о любви своей, о том, что не сможет жить без него, что ради него одного не возьмёт она больше в рот ни капли вина. Не от того, что себя спасти хочет, а ради него, коли так неприятен ему дух винный. Однако на другой день она снова отнесла деньги, оставленные им на хозяйство, в кабак, и снова пила, хотя до бессознательного состояния не упивалась никогда…
…Константин поднялся с лавки — Варвары рядом с ним не было. Где же она, бедная, спит? Видно, так противен он показался ей вчера, что не захотела она лечь рядом. Но отчего же так дурно ему, будто с тяжкого похмелья? Ведь он-то ни капли вина не пил.
Константин вышел из жилой комнаты и остолбенел. У печи на старом одеяле спала, раскинувшись, Варвара, а рядом с нею сопел незнакомый мОлодец. Картина, представшая перед Котом, не давала ему ни малейшего повода усомниться в том, что происходило здесь вчерашним вечером.
- Вот оно что! — вслух сказал Константин. — Варвара! А ну, вставай-ка!
Он с трудом растолкал свою сожительницу, а та, проснувшись, наконец, с невозмутимым видом стала натягивать на себя одежду.
- Так ты опоила меня, чтобы я не мешал твоему свиданию с любовником? Значит, ты, надеясь, что я вернусь не скоро, пригласила его в наш дом?
- А ты кто такой, чтобы с меня отчёт спрашивать? — дерзко спросила Варвара. — Муж? Сват? Брат? Я свободная женщина, что хочу, то и делаю.
- Варвара, опомнись! Что ты говоришь!
- Что есть, то и говорю.
- Варвара, вернись в деревню.
- Счас! Многого захотел! — захохотала бесстыдница.
Константину хотелось ударить её. Ударить кулаком прямо в наглую физиономию. Ударить так, чтобы брызнула фонтаном к po вь. Он едва сдерживал себя, зная, что сам виноват в грехопадении этой женщины.
- Уходи из моей комнаты…
- Не уйду я никуда. И ты меня выгнать отседова не посмеешь.
- Хорошо же… - сказал Константин.
Он вошёл в комнату, достал из сундука свой старый вещмешок, с которым пришёл с войны, положил в него самое необходимое.
- Возьмёшь в конторе расчёт за меня, - сказал он Варваре. — На первое время тебе этих денег хватит, а дальше живи, как сама разумеешь.
- Куда это ты? — насторожилась Варвара.
- Сам не знаю. Куда глаза глядят. Куда ноги приведут, там и жить стану. А ты, Варвара, возьмись за ум. Погибнешь ты.
- Об себе печалься! — захохотала Варвара.
Завозился у печи разбуженный громкими разговорами любовник, потянулся за своей одеждой. Константин, с грустью взглянув на него и на не осознавшую до сих пор происходящего Варвару, вышел прочь.
Ноги вывели его на дорогу, ведущую в Соловьиный Лог. В деревню он пришёл к вечеру третьего дня.
- Матрёна… - сказал он, входя в избу, - прости меня.
Матрёна выронила из рук ложку, которой размешивала кашу в горшке.
- Простишь ли, Матрёна? Примешь ли обратно?
- Простила уже давно, Константин. Смогу ли любить тебя, как прежде — не знаю, а простить простила.
Константин сел на скамейку, стоящую у двери.
- Как вы живёте?
- Хорошо живём, - просто и беззлобно ответила Матрёна. — Вахруша растёт, скоро три года ему исполнится. Как и Мишутке. Сергунька с Ксюшей тоже здоровы.
- Мишутка? — поднял на неё глаза Кот. — Кто это?
- Сынок мой. Осиротел он, бедный. Бросила его мать. Как же малому дитю без матери жить? Вот и стала я ему матерью. Они ведь с Вахрушей нашим, почитай, от самого рождения дружны. Пусть уж растут как братья.
- Вот оно что… - опустил голову Кот.
Выходит, правду сказала Варвара. Сошлись, значит, Матрёна и Прохор. Общая беда свела их вместе… Обидно стало Константину — почувствовал на себе, что значит быть оставленным.
- Где же теперь Прохор? — осипшим голосом сказал он.
- Где же ему быть, как не у родителей своих… Ни жены, ни дома у несчастного. Сына мне отдал, кровиночку.
Сердце Константина рванулось в раскаянии — ах, грязный ты человек! По себе о людях судишь. Не было между Прохором и Матрёной ничего предосудительного, только в мозге твоём, распутной жизнью отравленном, такое нарисоваться могло!
- Прости меня, Матрёна.
- Да ведь я сказала уже, что простила. Ты навсегда вернулся или только за прощением?
- Если примешь, то навсегда.
- Ты муж мой венчанный, как же я могу не принять тебя? Входи, здесь твой дом.
- Спасибо тебе, Матрёна. Фрол-то жив-здоров?
- Слава Богу. Поди к нему, Константин. Он должен знать о твоём возвращении.
Фрол приходу Кота не удивился, а если и удивился, то вида не показал.
- Здравствуй, Фрол Матвеич! — мялся у порога гость.
- Здравствуй, Константин. Я ждал тебя. Ну что же ты у двери стоишь? Входи, пожалуйста!
- Ждал? Ты был уверен, что я приду? — Кот сел на лавку.
- Да. Я знал, что Господь поможет тебе выбраться из грязи.
- Господь поможет? — насмешливо переспросил Константин. — Отчего же Господь не помог мне, когда я в эту грязь падал? Где он тогда был? Почему дал мне осиротить и своего сына, и чужого? Может быть, он меня сам в эту грязь толкнул?
- Нет, Константин, не богохульствуй. В грязь тебя толкнул нечистый, а Господь попустил тебе это, потому что отошёл ты от Него.
- Я? Отошёл? Тем, что жил без греха, добрые дела совершал? Как же я от Него отошёл?! — всплеснул руками Кот.
- Отошёл. Добрые дела ты делал, и Матрёну с ребятами пожалел, это верно, да только тщеславился ты этим. Добрые твои дела и жизнь беспорочную себе в заслугу ставил. А для Господа нет большего греха, чем гордыня. Тем и отошёл ты от Него. Вроде немного совсем отошёл, а в эту щёлочку нечистый-то и проник в твою душу. Проник и затаился. А когда ты агитаторов-безбожников послушал ты, он и разгулялся, душу твою всю возмутил и в грех тебя толкнул.
- Что же Бог твой не уберёг меня от падения?
- Господь позволил тебе вываляться в грязи твоей, чтобы понял ты, что такой же ты грешник, как и все другие. Чтобы не возносился наперёд. Чтобы перед Матрёной не чванился, что облагодетельствовал её. Вот теперь она, принимая тебя обратно, над тобою возвысилась, теперь ты ей обязан!
- А Варвара? Она за что пострадала?
- В Варваре порочность с самого начала была. Она бы, порочность эта, рано или поздно своё бы над нею взяла.
- А сынок её за что пострадал?
- Сынок её Мишутка в Матрёне нашёл мать лучшую, чем была бы ему Варвара. Всё, что Господь ни делает, всё к лучшему.
- Прохор за что пострадал? Он теперь ни вдовец, ни муж. Как ему-то жить?
- Господь управит и с Прохором. Помнишь, Константин, ты рассказывал, как к вашему лагерю, когда ты на войне был, тигр вышел?
- Помню, - удивленно сказал Кот.
- Красивый зверь, так и тянуло вас подойти к нему и погладить его, будто кота домашнего. Только когда товарищ твой шагнул к нему, раскрылась звер иная стра шная пасть и обнажились клыки его, которыми p вёт он жертву без жалости. Так и грех — заманчив и красив издалека, а когда попадается человек на ту красоту, калечит душу его и y бивa eт.
Константин молчал.
- Сам-то что думаешь теперь делать?
- Не знаю я, Фрол Матвеич. Не знаю, куда податься. Осесть здесь, на земле крестьянствовать — так я пахать и сеять не научен, какой из меня крестьянин!
- Мельник у нас помер зимой, так ты иди вместо него.
- Что же, попробовать можно, - согласился Константин.
- Там рядом с мельницей домишко есть. Хочешь, один живи, хочешь — с семейством, это уж как вы с супругой своей решите. Будет тебе и где руки свои приложить, и для молитвы время останется.
- Не говори мне про молитвы, Фрол Матвеич. Не верю я теперь.
- Не буду говорить. Только знаю, что по молитвам твоей бабушки вернёшься ты к Господу. Обязательно вернёшься.
Ушёл Константин, а Фрол подошёл к иконам и долго, с умилением в сердце и со слезами на глазах благодарил Господа за спасение падшего и просил Его о прощении грешнику.
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 21) Падение
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет удалён, то продолжение повести ищите на сайте одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit
Всех моих читателей поздравляю с наступающим Новым годом! Пусть он будет для всех светлым и радостным, пусть принесёт здоровье, счастье, исполнение всех желаний!
С любовью - ваша Чаинки!
Если вам понравилась история, ставьте лайк, подписывайтесь на наш канал, чтобы не пропустить новые публикации!