Как и следовало ожидать, в царском тереме Ирина Михайловна много новых лиц увидела. Все какие-то наглые, бабы вертлявые, мужики в узкие кафтаны да штаны бесстыже затянутые... Срамота одна! К царице заходить не стала — не к лицу девке безродной высокую честь оказывать, а вот с детворой поздоровалась.
Племянники обрадовались очень, обступили, кричать радостно стало. Перекрестила их широко, пообещала попозже вернуться и поспешила к братику любимому, в надежде, что сумеет оказать на него влияние.
С первых минут поняла — разговор будет сложный. А уж когда к нему в кабинет с наглой рожей дядька Наташки Артмошка ввалился, то и вовсе духом приуныла. Но внешне вида не показала. Напротив, гордо подбородком вскинув, непрошеному гостю на дверь указала.
— Нечего посторонним при моей беседе с государем, братом моим, присутствовать. Это наши дела семейные!
— Ах ты матушка моя, — нагло загоготал Артамошка, — я же теперь также ваша семья!
У нее от злости в глазах потемнело. Так и хотелось, забыв о своем высоком звании, ногтями в лицо кинуться и заорать безумно. Но сдержалась, улыбнулась кончиками губ и ласково промолвила:
— Будь любезен, оставь нас разлюбезный родственничек, не вводи меня в грех. Наговорю гадостей, потом нас у обоих голова разболится… Духовнику придется на исповеди каяться, а вдруг он решит на обоих епитимью наложить?!
Боярин Матвеев хотел было на своем постоять, но, видимо, прочитал что-то в ее холодных глазах, покраснел и, пятясь задом, покинул покои.
Ирина Михайловна облегченно вздохнула, нежно поцеловала брата в лоб, как всегда делала в детстве. Подобное они позволяли себе, только когда наедине оставались. Потом перекрестилась, откашлялась и начала издалека. Все вокруг да около ходила. Поначалу царь понять не мог к чему клонит, расслабился. А когда сообразил, осерчал сильно. Будто ребенок малый принялся ногами стучат… Так точно он в детстве делал, когда что не по нему было.
— Не желаю ничего об этой еретичке слышать! Пусть горит вместе с сестрой своей синим пламенем! Разожгу костер, до неба пламя поднимется, бесам пятки подожжет! Плевать мне на ее знатность рода, а всех, кто за нее заступается, вместе с ней сожгу!
— И меня тоже? — строго вопросила Ирина Михайловна.
Услышав это, государь резко замолчал, смешался, как-то разом сник и немного в изумлении приоткрыл рот. Видать, не ожидал подобное из уст любимой сестры услышать.
И тогда багрянородная царевна, воспользовавшись паузой, нанесла решительный удар:
— Когда прикажешь дрова на костер для бояр собирать, вспомни, мой родимый, что на престол одного нашего батюшку кликали, а не семью Романовых и потомков их. А коли не только я это не забыла? И что тогда? Осерчают бояре. Соберутся и выкрикнут другого государя! Послушай меня, убогую сестру свою! Тогда шапку Мономаха не только тебе не сносить, но и детям твоим радости не видать!
Произнесла и сама своих слов испугалась. Аж голову от страха в плечи втянула. От государя в гневе все что угодно ожидать можно было. Но похоже слова ее отрезвили брата, более того, он сильнее ее испугался. Она даже не ожидала подобной реакции. Затрясся сильнее, чем боярин Ртищев в тот день, когда его голову бунтовщики требовали. На лбу крупные капли пота выступили, вот-вот глаза из орбит вылезут. Несколько минут сидел молча, а затем пришел в себя и зарычал аки зверь:
— Хорошо, сестра! Раз так просишь о ней, оставлю ее живой и приготовлю достойное место! Оно очень всем понравится. А вот слугу ее верного Ваньку, который даже под пытками не признался, куда богатства хозяйки спрятал, инокиню Иустинию и четырнадцать слуг ее верных все равно спалю!
— Рада, что мои речи вошли тебе в уши, — медленно произнесла Ирина Михайловна. Понимая, что аудиенция окончена, вздохнула глубоко, хотела еще что-то добавить, да сдержалась, увидев белые от гнева царские глаза. Кроме того, заметила, как в темном углу что-то за шторой шевельнулись. Первая мысль — крыса пробежала. Отмахнулась — какие здесь крысы? Сроду их во дворце не водились
И вдруг как-то сразу гадко на душе стало, когда поняла, что все-таки при разговоре присутствовал посторонний. Она даже не сомневалась в том, что знает это имя. Не пойман, конечно, не вор, но кто же может на такую дерзость пойти? Только один человек на свете... Поклонилась низко и пошла к выходу. Шла царевна и слегка покачивалась. Словно всю энергию из нее разом выкачали. А уж когда прочь вышла, столкнулась с Матвеевым. Он ей вновь в пояс поклонился и ехидно так ухмыльнулся. Не удержалась, плюнула в его сторону и прошипела:
— Ох, Артамошка, ждет тебя кончина лютая, помяни мое слово!
Боярин откровенно засмеялся ей в лицо. Зря, конечно, так поступил. Все под Богом ходим... И что за поворотом ждет, никто не ведает. По возвращении в свою усадьб, пришлось Ирине Михайловне долго и много молиться перед образами, чтобы Господь Бог безгрешным дочерям своим Феодосии да Евдокии, легкую смерть дал. Ей сразу доложили: государь боярынь в тюремный острог в Боровске заточить повелел и распорядился не кормить и воды не давать.
Грех, конечно, большой на душу брала, живым смерти желала. Но выхода иного не видела. Ибо брат, как обещал, сохранит отступницам жизнь, да только обрек на муки страшные. В этом она сомнений не имела. Но в тот момент даже царевна не могла представить, какая лютая смерть ждет ее подруг. В глубине души надеялась, сжалится государь-брат после разговора и станет добрее к пленницам. Тем более, что брать с Феодосии Прокофьевны уже было нечего. Все, что имела, одним росчерком царского пера отошли в казну государеву...
Вскоре после той памятной поездки Ирина Михайловна оказией получила письмо от протопопа Аввакума, который писал из пустозерской тюрьмы.
«Свет-государыня, всегосподованная дево, Ирина Михайловна! Что аз, грубый, хощу пред тобою рещи? Вем, яко мудра еси, дево, сосуд божий, избранный, благослови поговорить! Ты у нас по царе над царством со игуменом Христом, игумения. Якоже он, надежа наша, иссек римскою властью любоплотный род еврейский, подобает, государыня, и здесь любоплотным по тому же уставу быть. Не страша же глаголю, но предлагаю законопреступникам сбывшееся издревле во Израили. Егда в законе поблядят, тогда и разорение, егда же обратятся ко господу богу, тогда им милость и ужитие мирно и безмолвно. Но виждь, предобрая, что над собою и греки учинили, ко псу ездя, на Флоренском соборе, истиннее рещи на сонмище жидовское, руки приписали, Мануилович с товарищи, что наведе греческой державе? Помнишь ли, свет, реченное или запамятовала? Ну, ино я препомню...»
И в конце, неожиданное: «Преудобренная невесто Христова, не лучши ли со Христом помиритца и взыскать старая вера, еже дед и отец твои держали, а новую блядь в гной спрятать?!»
— Ох, Аввакум, Аввакум, — с огорчением подумалось царевне, — коли сам свою жизнь не ценишь, почто другим губишь? Людям-то второй раз срок никто не отмеряет… Почто постоянно в грех вводишь, речи бесовские ведешь. Разве не понимаешь, что все дела не земле творятся? Как знать, не будь тебя, все сложилось бы в жизни Феодосии иначе. Она как-то поведала о старом предсказании. Вот теперь поди реши — кто из трех по ее судьбе молотом прошелся и все переиначил: патриарх Никон, боярин Артамон Матвеев или же протопоп Аввакум. А быть может царь-государь? Он в последнее время также часто черное одеяние одевать стал, особенно, когда в церковь шел... Или гадалка ей просто иносказательно говорила, в надежде, что поймет сама, от кого беды ждать...
Публикация по теме: Феодосия-Федора, часть 74
Начало по ссылке
Продолжение по ссылке