Из Заметок князя Николая Сергеевича Голицына
После погребения тела покойного императора Александра Павловича, деятельно продолжались уже начавшиеся приготовления к походу части гвардии в Москву, на коронацию императора Николая Павловича.
Для этого назначены были 1-е батальоны полков 1-й и 2-й гвардейских пехотных дивизий, 1-е дивизионы полков 1-й кирасирской дивизии (кавалергардского, лейб-гв. Конного, лейб-гв. Кирасирского Его Величества и лейб-кирасирского Ее Величества) и легкой гвардейской кавалерийской дивизии (лейб-гв. Драгунского, Уланского, Гусарского и Конно-егерского), лейб-гв. Сапёрный батальон, Гвардейский экипаж, лейб-гв. Конно-пионерный эскадрон, дивизион лейб-гв. Казачьего полка, старшие батарейные батареи лейб-гв. 1-й и 2-й артиллерийских бригад и лейб-гв. Конной артиллерии батарейная батарея и легкая № 1.
Всего 10 батальонов, 19 эскадронов и 4 батареи (32 орудия), все в полном комплекте людей, около 10000 чел. пехоты, 2350 чел. кавалерии и 400 чел. артиллерии, всего около 13000 человек. Они, в общем составе своем, получили название Московского отряда гвардейского корпуса, под начальством в. к. Михаила Павловича.
Начальником штаба был назначен командир лейб-гв. сапёрного батальона, флигель-адъютант полковник Геруа, обер-квартирмейстером - гвардейского генерального штаба полковник князь Михаил Михайлович Голицын 2-й (приехавший позже в Москву из-за границы), а дежурным штаб-офицером флигель-адъютант полковник Кокошкин.
Частными начальниками были назначены: батальонов 1-й дивизии - ген.-ад. Исленьев, 2-й - ген.-ад. Мартынов, дивизионов дивизий: 1-й кирасирской ген.-ад.- Орлов, легкой кавалерийской - ген.-ад. Чичерин, а артиллерии - ген.-ад. Сухозанет.
Сверх Московского отряда гвардейского корпуса, в Москву на коронацию назначены были весь гренадерский корпус, квартировавший в Новгородской губернии, и 1-я уланская дивизия лейб-гв. князя Хилкова, квартировавшая в Тверской губернии. Гвардия, гренадеры и уланы имели составить сводный гвардейский и гренадерский корпус, над начальством генерала от инфантерии графа Петра Александровича Толстого; начальником штаба этого корпуса был назначен начальник штаба гвардейского корпуса, ген.-ад. Нейдгардт, а обер-квартирмейстером - флигель-адъютант полковник князь Андрей Михайлович Голицын 1-й.
Мне, со штабс-капитаном гвардейского генерального штаба Жемчужниковым (?), назначено было ехать на почтовых лошадях впереди головных эшелонов гвардейских: легкой кавалерии и кирасиров, с конной артиллерией, для составления на каждом этапе, назначенном для ночлега или дневки, в районе его, дислокаций и квартирных расписаний на тесных квартирах.
После первых трех месяцев моих служебных занятий по части генерального штаба, в Петербурге, это был первый поход мой в России, в мирное время, и первая практика моя в составлении походных квартирных расписаний. А первым и отличным наставником и руководителем моим в этом был, к счастью для меня, Жемчужников, знающий и опытный офицер, - весьма искусный в съёмке и черчении ситуации, и сверх того прекрасный товарищ и приятный спутник.
Я уже и прежде в Петербурге сблизился с ним, а в этом походе еще более и надолго потом сдружился с ним. Я отправился с ним из Петербурга 31 марта 1826 года, на 5-й неделе великого поста, в данной мне родителями моими 2-х местной коляске, на почтовых лошадях. При нас были два, его и мой, служителя и топограф гвардейского штаба.
Московское шоссе в это время было уже почти совершенно докончено на всем пути, только некоторые мосты еще достраивались и около них были устроены временные, объездные. Но для проследования войск, двора и петербургских властей, везде на шоссе деятельно производились окончательные работы.
Жемчужников и я останавливались и ночевали на каждом этапе, назначенном для ночлега или дневки войск, составляли дислокации и квартирные расписания, с приложением небольших квартирных карточек, в 2-х экземплярах, один - для хлебопеков и квартирьеров, а другой - для местных властей, которые и сдавали оба под расписки.
Затеи мы отправлялись на следующий этап, где делали то же самое, и так далее до Москвы. Но в городах, в которых были назначены дневки, мы оставались и по 2-3 дня: так, первый день Светлого Христова Воскресения, 18 апреля, мы провели в Валдае; в Торжке видели проезд императрицы Марии Фёдоровны, в карете, с ее лейб-гусарами на козлах и запятках, и с ее свитой в экипажах позади, в сопровождении почётного конвоя от квартировавшего в городе 1-го полка 1-й уланской дивизии - Владимирского.
Командир его, полковник Петр Сергеевич Дохтуров (сын генерала 1812 года), и жена его были знакомы с моими родителями, и я с Жемчужниковым обедали у них. Точно также в Твери мы представлялись лейб-гв. князю Хилкову и обедали у него, который и жена его также были коротко знакомы с моими родителями. Наконец, 7 мая, на 38-й день после отъезда из Петербурга, мы приехали в Москву, совершив, в прекрасную весеннюю погоду, с ясными и теплыми днями, по новому отличному шоссе, прямейшее во всех отношениях путешествие.
По прибытии в Москву, я остановился в бывшем до 1822 г. доме моего отца, Жемчужников же поместился в большом доме Демидова, близ дома военного генерал-губернатора (генерала от кавалерии князя Дмитрия Владимировича Голицына), назначенном для помещения штаба Московского отряда гвардейского корпуса и всех чинов его.
В доме, где я остановился, поместились также двое старших братьев моих, прибывших с батареями лейб-гв. конной-артиллерии.
В течение мая все войска Московского отряда гвардейского корпуса вступили в Москву и были расквартированы в разных частях ее, в казармах, или по обывательским домам. С прибытием их начались: с их стороны - гарнизонная служба и учебные занятия, а со стороны штаба их - штабные занятия и служба, те и другие, как в Петербурге.
Я ходил в штаб, в доме Демидова, большей частью на дежурство, так как штатной должности не имел; начальниками же отделений квартирмейстерской части были те же, что и в Петербурге, Чевкин и Траскин. Штаб наш занимал весь бельэтаж дома Демидова, из одной большой залы, одной комнаты 4-х отделений дежурства и кабинета начальника штаба, все окнами на Тверскую.
Траскин имел квартиру на противоположном конце залы, а все прочее чины штаба (кроме меня) занимали квартиры в 3-м этаже, окнами на Тверскую и на двор. Из них, на квартире Жемчужникова и поручика гвардии генерального штаба Ивана Федоровича Веймарна 2-го ежедневно собирались почти все офицеры гвардии генерального штаба и квартирмейстерской части, состоявшие как при императорской главной квартире, так и при штабах сводного корпуса и гвардейского отряда.
Тут я впервые ознакомился с весьма многими, собравшимися в Москве, представителями тогдашнего генерального штаба нашего, происходившими (за исключением Веймарна, Чевкина, Траскина и меня) из одного и того же гнезда московского Муравьевского и потом петербургского училища колонновожатых. Поэтому между ними был общий товарищеский дух (esprit de corps), притом очень благородный и самостоятельный.
Все они были хороших дворянских фамилий, люди благовоспитанные и образованные, и хорошие, знающие и опытные офицеры генерального штаба, особенно искусные в съёмке, черчении и картографии. Из числа их назову гвардии генерального штаба штабс-капитана Павла Алексеевича Тучкова (приятеля Жемчужникова и моего), поручика Кожевникова (остряка, шутника и забавника всего генерального штаба) и подпоручика Искрицкого (также очень остроумного). Когда они собирались, то это была, подлинно, превеселая компания и в обществе их время проходило очень приятно.
Государь (Николай Павлович), обе императрицы, прочие члены императорской фамилии и чины двора прибыли (не помню которого именно числа июня) в Петровский дворец, на шоссе близ Тверской заставы, где и оставались до торжественного въезда в Москву 25 июля. В то же время в Москву собирались многие иностранные принцы, постоянный дипломатический корпус при русском дворе, чрезвычайные, по случаю коронации, послы и посланники иностранных правительств, с многочисленными при них чинами их посольств, представители русских правительственных и общественных учреждений, и множество иностранцев со всей Европы и русских со всех концов России.
В июне вся Москва, как ни была обширна, уже переполнилась ими и представляла с каждым днем все более и более оживленное зрелище. Самые большие и лучшие дома в ней заблаговременно были наняты иностранными чрезвычайными послами, особенно великобританским богатым лордом Девонширом (Уильям Кавендиш) и французским маршалом Мармоном, герцогом Рагузским (из которых первого, по уверению шутников, особенно из гвардии, московские барыни будто бы называли герцогом Дебоширом, а второго "герцогом сиракузским").
Надо сказать, что весна и особенно лето 1826 года были очень жаркие, лето даже знойное и с частыми, нередко очень сильными грозами. В эти-то жары, войска сводного корпуса производили постепенно, по порядку, и свои домашние, частные, и, в высочайшем присутствия государя, малые и большие линейные учения, большей частью на Ходынском поле, при сильнейшей от засухи пыли.
В этих учениях принимали участие, по обязанности, и офицеры генерального штаба, за исключением тех, которых (в том числе и меня) два раза, в июне и июле, посылали на глазомерную съемку окрестностей Москвы, для предполагавшихся маневров.
Меня, с некоторыми другими, сначала посылали на Дмитровскую дорогу, а потом на Калужскую. Будучи неопытен в производстве глазомерной съемки, первую я произвёл неудовлетворительно, вторую успешнее и лучше. Съемка эта была для меня тем труднее, что я жил один в деревне и не имел опытного наставника и руководителя. Помню только, что мне впервые на съемке пришлось пешком расхаживать по полям, под нестерпимым зноем, и часто бывать застигнутым ливнями и даже грозами и возвращаться промокшим до костей.
А в доказательство, какие в то лето бывали страшные грозы, приведу в пример одну из них, случившуюся, по счастью, когда я был не в поле, а дома, на квартире, в той деревне, где стоял с бывшим при мне служителем.
Среди дня всё небо обложилось густыми и черными тучами, висевшими над головой так низко, что, казалось, можно было достать их рукою. Разразилась сильнейшая гроза, с беспрестанными и одновременными ослеплявшей молнией и оглушавшим громом. Чтобы не иметь на себе ничего металлического и не оставаться в тесной избушке, я снял с себя всю одежду и стал расхаживать под навесом крестьянского двора, где жил.
Признаться сказать, гроза была так сильна и жестока, что я не совсем хладнокровно разгуливал под навесом. Но вот гроза стала удаляться справа налево, как вдруг ветер переменился и она снова пошла слева направо и с той же силой, и это чуть ли не до трех раз! Есть страстные охотники любоваться грозами, даже на открытом воздухе; но я, вовсе не принадлежа к их числу, провел под навесом "очень некрасивые" часа два, пока гроза не утихла совершенно.
Что было бы со мною, если бы она застигла меня среди поля?! "Из двух бед, - меньшее, есть лучшее", и я счел себя счастливым, что был в это время дома, под навесом. А про ливень, сопровождавший эту страшную грозу и говорить нечего: это была сплошная стена воды, извергавшаяся, как водопад, из черных туч! Такой грозы и такого ливня я никогда, ни прежде, ни потом, не видывал!
Эта гроза и другие подобные ей, бывшие в то же лето, много бед наделали в Москве и ее окрестностях.
До въезда государя 25-го июля в Москву занятия войск гвардии были совершенно того же рода и в том же порядке, что и в Петербурге, - на Ходынском поле, очень рано, в 6 и даже 5 часов, по причине сильных жаров, и в страшной пыли, от которой, как и от жары, можно было задохнуться. Я, по обязанности, присутствовал на всех больших учениях верхом на лошади, а так как верховые лошади наши, нас, троих братьев, находились при батареях лейб-гв. конной артиллерии, квартировавших у Пресненских прудов, то мы, трое братьев, и отправлялись туда за час или и более из дому, от которого нужно было проехать через весь город.
По приезде нашем, мы уже находили лошадей наших оседланными, и братья мои выступали со своими батареями на Ходынское поле, а я отправлялся туда же с войскам, - состоять при том, либо другом из двух обер-квартирмейстеров князей Голицыных. После 2-х-З-х часов учений, часам в 8-ми они оканчивались и мы, трое братьев, тем же порядком, но только истомленные жаром и скачкой и покрытые пылью, возвращались домой, переодевались, умывались, пили чай и заваливались спать.
Остальное время дня, если оно было свободно от служебных обязанностей, мы проводили в посещении родных и знакомых, на обедах, вечерах или в театрах, на русских, французских, итальянских или балетных представлениях, в Большом театре, (который к 1826 году был совершенно восстановлен и возобновлён, и балетная труппа была многочисленная и отличная). Каждый день был "масленица и пир горой", так что гвардейские офицеры и братья мои нередко с балов прямо отправлялись на ранние утренние ученья.
Но я не имел особенной склонности и охоты к светским увеселениям, а ограничивался лишь посещением родных и знакомых, обедами у них или по соседству, на Кузнецком мосту, во французском ресторане Яра, пользовавшемся особенною известностью по своему отличному столу и усердно посещаемого гвардейскими офицерами. Вечера же я большею частью проводил либо в театре, либо дома.
Все это было только "введением к торжествам коронации", а самое горячее время наступило в половине июля, когда начались приготовления к торжественному выезду государя в Москву, после чего вся придворная и военная деятельность уже сосредоточилась преимущественно в Кремле.
Задолго до дня въезда, в обоих штабах делались приготовления к размещению войск от Петровского дворца и Тверской заставы до Кремля и дворцов в него. Офицеры же генерального штаба (в том числе и я) несколько раз расставляли на всем пути "примерно", а в самый день въезда, 26 июля, окончательно, линейных унтер-офицеров.
Когда же войска заняли свои места, то я, верхом, находился при тех, которые были расположены от Петровского дворца до Тверской заставы, именно: 1-й уланской дивизии князя Хилкова, по правую, от дворца к заставе, сторону шоссе. Поэтому я видел всю процессию, от начала до конца, отлично, и когда она вся проследовала, я поехал вслед за задним кавалерийским конвоем, среди густой пыли, по всей Тверской, но до Кремля не ездил, а свернул от нашего штаба на Тверской домой.
После того, в следующие дни, на разводной площадке перед Чудовым монастырем и дворцом возле него, где имели пребывание государь и императрицы, ежедневно происходили разводы от гвардейской пехоты, в присутствии государя, иностранных принцев и послов, свиты их и большого числа генералов, штаб и обер-офицеров.
Раз в Кремле, на площади, был также церковный парад гвардии, с молебствием, в какой день и по какому случаю не помню, но в памяти моей остался один забавный случай на этом параде.
В то самое время, когда служилось молебствие и, среди величайшей тишины, слышалось только церковное пение, наш небольшой кружок офицеров гвардейского генерального штаба: Чевкин, Траскин, я и др., с князем М. М. Голицыным 2-м в главе, все верхом на лошадях, стояли между войск несколько поодаль и не на виду.
Вдруг на соседней Спасской башне боевые часы начали протяжно бить 12 часов, и с каждым ударом колокола их, белый конь Чевкина, с изогнутой шеей, поднимал правую переднюю ногу и бил ею в такт с колоколом о мостовую!
Всем нам это показалось очень забавным, а князь М. М. Голицын, большой охотник пошутить, еще более рассмешил нас, пресерьезно спросив Чевкина:
- C'est sans doute un cheval savant, élève d’un cirque? (Он, несомненно, ученый конь, циркач?). Но y Чевкина за ответом дело не ставало и он на остроту князя Голицына отвечал своей.
Другие публикации:
- Роль Дон Жуана, Васенька Голицын играл в кавалергардском красном мундире (Из записок князя Николая Сергеевича Голицына)
- Странно, что великий князь родился во время парада, как скомандовали "скорый марш" (из писем А. Я. Булгакова к П. А. Вяземскому)
- Полк, в который я был зачислен, состоял в армии фельдмаршала князя Суворова и стоял (1795 г.) в окрестностях Варшавы (Из воспоминаний генерал-майора В. И. фон Левенштерна)