Окончание записок князя Николая Сергеевича Голицына
Коронационные торжества (1826) состояли также из "представлений гвардейских генералов, штаб- и обер-офицеров иностранным принцам", между прочим, принцу Карлу Прусскому, брату императрицы Александры Фёдоровны, бывшему тогда молодым человеком 27 лет и очень весёлого нрава.
При этом "представлении", генералы стояли впереди и принц Карл говорил с иными из немцев по-немецки, а с другими по-французски. Тут, как потом рассказывали "шутники из гвардейских офицеров", будто бы произошло следующее:
Случилось, что стояли рядом "три генерал-адъютанта 14-го декабря 1825 года", которых называли "русской тройкой удалою", именно: Воропанов (Николай Фаддевич), Арбузов (Алексей Федорович) и Мартынов (Павел Дмитриевич). Принц спрашивает что-то по-французски у первого: тот кланяется и безмолвствует; принц спрашивает второго: этот кланяется и, указывая пальцем на соседа, говорит по-русски: "вот он знает!".
Наконец, принц спрашивает у третьего (Мартынова): "êtes-vous marié, général?" (вы женаты, генерал?) и слышит ответ: эн пэ! (un peu! (немного)). Изобрели ли это скалозубы или же приукрасили действительно бывшее нечто подобное, не знаю, но рассказ этот ходил тогда между гвардейскими офицерами, и возбуждал много смеху.
К нему можно, кстати, применить итальянскую поговорку: "se non è vero, e ben trovato" (если неверно, то хорошо выдумано). И действительно, для тех, которые знали эту тройку удалую, особенно удивительного в этом рассказе ничего нет.
14-го августа прибыл в Москву из Варшавы великий князь цесаревич Константин Павлович и по прибытии приехал к государю во дворец. По этому случаю рассказывали, что "государю, занятому в своем кабинете делами, доложили, что приехал великий князь. Государь, думая, что это был в. к. Михаила Павлович, велел сказать, что он занят и просит подождать.
Великий князь Константин Павлович ждет, но нетерпеливо, и, наконец, приказывает снова доложить о себе. Тогда уже государь, узнав, что это был не великий князь Михаил Павлович, а цесаревич Константин Павлович, поспешно вышел навстречу ему с извинениями, и, войдя с ним в свой кабинет, имел первое свидание и личное объяснение с ним после смерти императора Александра Павловича и событий 14-го декабря 1825 г.".
На предшествовавшей же коронации неделе, генеральный штаб снова расставлял, сначала "примерно", а 22-го августа утром "окончательно", линейных унтер-офицеров войск гвардии у кремлевских соборов и на кремлевских площадях, во время торжества коронации.
На Красном крыльце и вдоль обитых красным сукном ходов между соборами были расставлены нижние чины Кавалергардского полка, а за ними, на площади, между соборами - гвардейские батальоны, по старшинству полков; все остальные же войска гвардии, пехота и кавалерия - на площадях за соборами, а артиллерия, для стрельбы, на краю верхней набережной, на Кремлевской горе.
День 22 августа, в воскресенье, с утра был ясный, солнечный и очень жаркий. К 10 часам войска стояли на своих местах, а я, не имея определённого места и любопытствуя видеть "торжественное шествие", успел занять отличное для того место за кавалергардами, у самого входа в южные двери Успенского собора.
И я был так счастлив, что отлично видел все это шествие на самом близком расстоянии и даже отчасти то, что происходило внутри Успенского собора, между иконостасом и двумя передними столбами, сквозь железные решетчатые двери, замкнутые, как только все шествие, по церемониалу, вступило в собор.
По окончании обряда коронации, начался колокольный звон и пушечная пальба, а затем последовала в соборе литургия, совершенная всеми членами св. синода соборно, причем Государь (Николай Павлович) и Государыня (Александра Федоровна) приобщились Св. Тайн.
По окончании же литургии, двери собора были раскрыты и последовало по церемониалу торжественное шествие в Архангельский и Благовещенский соборы, через Красное крыльцо в Грановитую палату, при колокольном звоне и пушечной пальбе.
Тут я, стоя позади кавалергардов у южных дверей Успенского собора, видел все шествие в самом близком расстоянии.
Государь и Государыня, в царских коронах, порфирах и всех регалиях, шествовали, Государь впереди, Государыня позади, под особенными, богатыми балдахинами, оба молодые (Государь 30-ти лет, Государыня 28-ми), во всей величественной красе их, - он мужественной, а она - женственной!
Это торжественное шествие, при церковном пении, всеобщем в Кремле и по всей Москве колокольном звоне, военной музыке, пушечной пальбе, криках "ура!" войск и многочисленного народа и великолепной, солнечной погоде, составляло такое "величественное целое", которое возбуждало глубокое чувство восторга и навсегда осталось у меня в памяти!
Все торжество коронации продолжалось часа три (от 10 до 1 часу), а в 3 или 4 часа пополудни в Грановитой палате был парадный обед, в котором участвовали Государь, Государыня, вся императорская фамилия, высшие придворные и государственные чины и иностранные послы. К вечеру вся Москва была великолепно иллюминована, особенно Кремль, Красная площадь, Тверская улица, бульвары и главная улицы; везде гремела военная музыка, и вся Москва была на улицах, и в экипажах, и пешком.
Со следующего дня, 23 августа, начался, и целый месяц продолжался непрерывный ряд празднеств по случаю коронации.
В Большом театре и Дворянском собрании были великолепные балы, при огромном стечении народа, богатейшем убранстве зал, блистательном освещении, блеске мужских и особенно женских нарядов и чудесной музыке придворного бального оркестра.
Эти и все последовавшие балы открывались, обыкновенно, "польским" из оперы Россини "Эрмиона", прекрасным, торжественным мотивом! "Польский" открывали, обыкновенно, Государь и за ним Государыня, а затем следовали разнообразные бальные танцы, преимущественно французские кадрили.
В последних принимала участие и Государыня, любившая танцевать и танцевавшая необыкновенно грациозно. Из числа кавалеров, которых она удостаивала чести танцевать с нею, припоминаю молодых и ловких танцоров: камергера Хрущова, служившего прежде лейб-гвардии Преображенском полку, и этого же полка полковника Есипова.
Балы эти начинались не поздно, часов в 9 или 10; около полуночи был парадный и роскошный ужин, после которого императорская фамилия удалялась, но танцы продолжались до рассвета.
Из других балов, на которых я присутствовал, назову данные послами: великобританским, герцогом Девонширом и французским, маршалом Мармоном, стариком и богачом князем Николаем Борисовичем Юсуповым, в его огромном доме, и графиней Анной Алексеевной Орловой-Чесменской в ее великолепном доме, с большим парком, в Нескучном, на левом берегу Москвы-реки, на краю города.
Бал у герцога Девоншира, богатейшего тогда члена английской аристократии, особенно отличался богатством во всем: в убранстве бальной залы и всех покоев, особенно столовой и буфетов, золотою и серебряною посудой и т. п. Сам герцог Девоншир, высокий ростом и статный человек средних лет, любил танцевать, особенно мазурку, и танцевал очень оригинально, как истый англичанин.
Маршал Мармон нанимал большой дом Шепелева, имел при себе большую военную и дипломатическую свиту и также дал бал на славу. По поводу этого бала припоминаю очень забавный случай: "приглашения" на этот бал, как и на бал герцога Девоншира и на все другие, делались заблаговременно, посредством рассылаемых или выдаваемых желавшим лично, изящных "пригласительных именных билетов", и приглашённым лицам велись списки.
У маршала Мармона это было поручено его адъютантам. Однажды, перед балом, одна дама, по фамилии г-жа Коробьина, возвратила полученный ею пригласительный билет, с уведомлением, что "она, по какой- то причине, быть не может".
- Ma foi! - сказал дежурный адъютант, с обычным французским остроумием, - nous allons la rayer de la listé: ce sera une carabine rayée (мы вычеркнем ее из списка: это будет "нарезной карабин"). Вообще нужно сказать, что военный штаб маршала Мармона, был подлинно блистательной, а сам Мармон, сподвижник Наполеона I, был замечательной военно-исторической личностью.
Князь Николай Борисович Юсупов, был одним из немногих, тогда старинных русских вельмож, представителей времен Екатерины, и одним из первых богачей России. Бал, данный князем Юсуповым, был богат, но и еще более оригинален, как и сам он.
Наконец, бал, данный графиней Орловой-Чесменской в Нескучном, также соответствовал богатству ее, но притом был соединен с большим вкусом во всем. Большая зала была убрана и освещена великолепно, а для ужина была нарочно пристроена огромная галерея, и все столы убраны золотой и серебряной посудой.
Вообще богатство, роскошь и великолепие этих и всех других балов и празднеств, по случаю коронации императора Николая Павловича и императрицы Александры Фёдоровны, были свыше всяких выражений и всякого описания. В них было нечто волшебное и чарующее, как в рассказах "Тысячи и одной ночи", хотя они продолжались гораздо менее времени, всего один месяц.
По поводу всех этих балов и празднеств, я должен прибавить еще, что на них было множество замечательных красавиц, из которых назову: княжну Софью Александровну Урусову; фрейлин императрицы Марии Фёдоровны: княжну Радзивилл (впоследствии княгиня Витгенштейн), Эйлер (Александра Александровна, впоследствии г-жа Зубова), Россетти (впоследствии г-жа Смирнова), двух сестер баронесс Д’Огер (впоследствии одна баронесса Мейендорф, а другая г-жа Сенявина), жену князя Андрея Михайловича Голицына 1-го, княгиню Софью Петровну; многих других не припомню.
После рассказов о празднествах, обедах, балах по случаю коронации, мне остается рассказать о военном торжестве - большом параде всех войск сводного гвардейского и гренадерского корпуса, на Ходынском поле.
Это было замечательное, во всех отношениях, военное торжество.
В строю было, по "примерному" расчету моему:
- 10 батальонов гвардии и 54 батальона гренадёров, всего 64 батальона - около 64 тысяч человек пехоты;
- 17 эскадронов гвардии и 24 эскадрона 1-й уланской дивизии, всего 41 эскадрон, около 6000 человек кавалерии;
- 2 пешие и 2 конные батареи гвардии и 9 пеших и 2 конные батареи полевой артиллерии, всего 15 батарей, 120 орудий и около 2000 человек;
- а всего всех, с генералами и офицерами, около 80000 человек войск.
Они были построены в 6 длинных линий, фронтом центром против дворца, пехота - в четырех передних линиях, кавалерия в пятой и артиллерия в шестой, гвардия на правых флангах, и при прекрасной погоде, представляли великолепный вид.
Вся Москва собралась любоваться этим военным зрелищем. Государь, сопровождаемый иностранным принцами и послами, и многочисленной, блистательной свитой, объезжал все линии галопом и, несмотря на то, объезд всех линий продолжался довольно долго, а прохождение войск церемониальным маршем еще долее, так что парад кончился не ранее 4 часов.
По поводу этого парада приведу один забавный случай, героем которого был поручик Кожевников (остряк, шутник и забавник всего генерального штаба). Он был весьма плохой ездок на лошади или, лучше сказать, вовсе не умел, не только ездить, но даже и держаться на ней.
Случилось, что генерал-квартирмейстер главного штаба Е. И. В., генерал-адъютант граф Сухтелен (Павел Петрович) поручил ему передать какое-то приказание войскам.
- Слушаю-с! - отвечает Кожевников и слезает с лошади!
- Что вы делаете? - спрашивает Сухтелен.
- Да я скорей дойду пешком, нежели доеду на лошади, - отвечает Кожевников, при общем смехе, и даже самого Сухтелена. Подобного рода выходок, шуток, острот и т. п. со стороны Кожевникова, этого "лустика (шута; нем. lustig) генерального штаба" было бесчисленное множество, и они были известны всем и даже не возбуждали неудовольствия начальства, которое знало и ценило Кожевникова, как отличного офицера генерального штаба, только "не на коне".
Затем, прежде нежели покончить с моим рассказом о коронации, мне остается еще прибавить несколько слов о театре в это время.
В Большом театре, после коронации, был парадный спектакль (что давали не помню), большой бал, а после того, давались драматические и оперные представления русской труппы, особенно балетные, которые были особенно хороши.
Балетная труппа, за год или два перед тем приумножившаяся частной и весьма хорошей балетной труппой из крепостных людей камергера Григория Павловича Ржевского (двоюродного брата графа Каменского), имела многих отличных солистов и солисток, и многочисленный, отличный кордебалет.
Балетные представления привлекали столько публики, что огромный Большой театр был всегда полон. Сверх того, тут же, недалеко, был Малый театр, на котором давались представления итальянской и французской труппами. И здесь также театр был всегда полон. Репертуар итальянской оперной труппы состоял, конечно, из опер Россини, тогдашней звезды первой величины в среде оперных композиторов.
Но, кончились все торжества и празднества коронации и, после знойного и грозного лета, наступила самая неприглядная осень, с половины сентября - дождливая, сырая, холодная и грязная. Войска гвардии и гренадеров начали выступать, первые в Петербург, вторые на свои постоянные квартиры в Новгородской и уланы в Тверской губерниях.
Но я уже не следовал в голове гвардии, а ехал со штабом, на почтовых лошадях, из одного города на пути в другой. Я ехал уже не с Жемчужниковым, а с Траскиным, в моей коляске, вслед за Геруа, Кокошкиным, князем М. М. Голицыным 2-м, Кожевниковым и другими чинами штаба.
Это обратное путешествие, в дождь и грязь, было совершенной противоположностью весеннего путешествия моего с Жемчужниковым. В городах, где мы останавливались, по утрам, мы были заняты письменными служебными делами: я, вместо Чевкина (уехавшего с Дибичем в Тифлис) по 2-му отделению квартирмейстерской части, а Траскин (Александр Семенович), как и прежде, по 1-му.
По вечерам же мы собирались у Кокошкина или у князя М. М. Голицына, и они, играя с Траскиным в карты, сажали меня за 4-го, учили игре и бранили "за мое неумение играть в карты". Это были единственные в моей жизни случаи "невольной игры в карты": ни перед тем, ни после того, я никогда не играл и ничего не разумел в том, к истинному моему удовольствию.
25-го октября 1826 года я приехал в Петербург, а в конце октября и в ноябре вступил в него и Московский отряд гвардейского корпуса. И снова началась та же, что и в начале года, моя штабная служба и провождение мною времени вне службы.