Единственный из сохранившихся предвоенный снимок бабушки - Ксении Герасимовны Ефремовой
Григорий Иоффе
Этот рассказ, о котором я напрочь забыл, пролежал в моих бумагах 40 лет, и обнаружился именно теперь, когда сел за эту книгу. Его нашла Люба, моя жена, когда стала разбирать чемодан, не раз переезжавший за эти годы с квартиры на квартиру.
Приступая к книге о судьбе родного мне человека (я замышлял ее, как книгу о бабушке, первый вариант названия был «Своя и чужая», второй – «Моя бабушка – враг народа»), я уже достаточно «проникся» лагерным бытом и лагерными порядками, но вдруг осознал: все действующие лица в «Волчьем камне» (книге, рассказывающей об урановых лагерях Колымы и Чукотки) – мужчины. Теперь же речь пойдет о зонах женских, со всеми их особенностями: тяжело было выжить в этих зверских условиях и здоровым мужикам, а женщинам в роли рабочего скота – было тяжелее втрое (читайте «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург).
Тут один из ответов на вопрос, почему я посчитал себя обязанным, хоть на старости лет, написать эту книгу. Независимо от того, прочтут ли ее двадцать человек, или двадцать тысяч.
Бабушка никогда ничего не рассказывала о своем заключении. Так я считал до сего дня. Когда же случилось чудо, я поверил в него только потому, что ее рассказы о лагерях были записаны моей рукой.
На пожелтевших листах… Так обычно пишут, желая подчеркнуть антикварное значение представляемых записок, а заодно нагнать побольше пафосного тумана. Но они действительно пожелтели за сорок лет, девять листочков недорогой, как раньше говорили – потребительской бумаги. Вместо заголовка – дата: 11 марта 1976 года. В качестве преамбулы – несколько строк от себя:
«Разговор зашел случайно. Бабушка решила обрезать волосы. Я сказал, что, мол, плохая примета. Она улыбнулась:
– К смерти, что ли? А если не обрежу и помру – тогда что? Это я сейчас не обрезала, года с 54-го, а раньше-то – все время стригла. “Там”… надо было обязательно. Бывало, по месяцу в бане не мылись…
И пошли короткие истории. Пишу, что запомнил».
«До 47-го года политические сидели вместе с уголовниками, а мужчины – с женщинами, в разных бараках, но в одном лагере. Для детей до 3-х лет был отдельный лагерь – вольный. Матерей отпускали их кормить. После 3-х лет, если мать не освобождалась, их переводили в детдом.
Меня перевели к уголовным – ночной дежурной: ослабла, работать не могла. А они так воровали, отвернешься – нет. За обедом, бывало, обернешься к соседу, ну, сколько времени пройдет? – повернешься, а пайки твоей нет. Или миску украдут. А миски все одинаковые. Перельют себе – иди ищи.
Так вот, не успела я перебраться к уголовным, как меня обокрали. Пока ходила за постелью – а Женя как раз прислала посылку: сахар, бумага, еще что-то, – прихожу, ничего нет. (Женя – старшая дочь, моя мама. – Г.И.) Ну, я к старшей, у них там свой как бы атаман был. Так мол и так. Она расспросила: как, что? Мне говорит: ты выйди, мы тут сами разберемся. Пришла обратно – все на месте.
А через несколько дней у одной ночью пропала пайка хлеба. Утром проснулась – и на меня: ты украла! Шум подняла. Я ей говорю: зачем мне твоя, у меня своя есть. Шумели, пока их на работу не увели. Ну ладно, прошло несколько дней. Сижу ночью, вяжу, приходит женщина знакомая – сидим, разговариваем. Вдруг откуда-то мышей – целая стая, и пищат, дерутся. Разогнали – пайка обглоданная. Та самая! – думаем. Ну, убрали. Теперь-то уж мы двое видели.
Утром показываю той, у кого пропала: твоя пайка? – Моо-я!?! Так и нечего было напрасно шум поднимать. Они, видно, затащили ее куда-то, под тумбочку или под кровать, а тут дележку начали…
Фото из интернета
Перевозили нас баржами из одного лагеря в другой. Дали сухой паек. А он такой маленький – можно за день съесть. А давали на пять дней. В первый раз – хлеб, все, как положено. Через пять дней пришли в одно место – нету хлеба, дали муки. И вот на стоянках вечером каждый себе варил: из картошки, крупы, муки варили болтанку. Вот уже к концу – осталось два дня, – сижу вечером на берегу, костерик разожгла, готовлю, думаю, как ее завтра на день разделить. Многие-то с утра съедят, в потом весь день голодные ходят.
Подходит женщина. А в темноте не видно – кто. Просит мыла: помыться хочу. Я: да берег-то высокий, как спустишься? Просила, просила. Тьфу, думаю, только отстань. Полезла в мешок – обернулась – ни ее, ни болтанки.
На другой день ничего не ела. А и так слабая была, а тут совсем. Приехали – повели к врачу. Он глядел, глядел, спрашивает: а как вы питались? Вы, говорю, у наших начальников спросите, чего нас спрашивать. – А все-таки? Ну, рассказала. Потом: Ефремова, у тебя дети были? – Были, двое. – А чем же ты их кормила, когда они родились? – Грудью.
А я такая худющая была, одна кожа, грудь совершенно плоская, как будто ничего и не было, вся кожа высохла.
Ну, определили меня в 4-ю категорию. Самая последняя, ни к какой работе не годные. Отправили в дом отдыха. (Тут я невольно задал вопрос: там и дом отдыха был? Да, говорит, был.) Сначала издеваются, потом лечат. Не били, правда, и то ладно.
А там парень был за старшего, из военных, дезертир, что ли. Вот ему сразу мои валенки приглянулись. Говорит: я тебя возьму посуду мыть. Какую, говорю, посуду, еле на ногах держусь. Ничего, отвечает, я тебя подкормлю.
И вот, вымою кое-как, а у меня кувшин такой большой был, наложит полный каши, а я и есть не могу. Отнесу к себе – там подруга была, учительница иностранных языков и художница, – она мне все открытки рисовала, я их домой посылала. (Домой – это значит, к нам, в Ленинград, к старшей дочери. Про младшую, Виолетту, которая осталась одна, когда бабушку арестовали на Кубани в 1943 году, мы до поры ничего не знали. Предполагали только, что после ареста бабушки она попала в детский дом. А открыток этих я не помню, видимо, не сохранились. А жаль. – Г.И.)
Тоже дохлая была. Так она этот кувшин – раз, и съест! Ну, потом и я ничего, поправилась. Полтора месяца там была. А когда стали выписывать, парень этот говорит: давай валенками меняться, у тебя в зоне все равно их украдут. И пристал, пристал. Ну, и отдала. Хорошо еще, просил. А мог бы ночью взять, да и всё. Он мне в придачу еще сахара, продуктов дал. Валенки хорошие достать было трудно. А сахар у него был. У нас же и воровал…»
Бабушка Ксеня. 1975 год
Из книги «100 лет с правом переписки. Народный роман». Издательство «Петербург – ХХI век», 2022.
Из этой же книги:
"Мы герои, веку ровесники..." "100 лет с правом переписки". Пролог | Григорий И. | Дзен
Семейный альбом. Бабушка Ксеня | Григорий И. | Дзен
Как это было в 1942-1943? «Свой партбилет я порвала и закопала» | Григорий И. | Дзен