Молчаливые стрельцы сопроводили до монастыря. Когда тяжелая дверь кельи захлопнулась за ее спиной, она вздрогнула. Сможет ли устоять? Не поддастся ли искушению? И сама себе приказала: Господь Бог ни за что не оставит свою верную дочь. Да только не так оказалось. Хотя поначалу все хорошо складывалось.
В монастыре, пусть и содержали узницу строго, все относились хорошо и по возможности старались облегчить существование. Монахини даже не пытались скрыть своего сострадания. К тому же, многие из них постриг приняли при старой вере, к новой обратились лишь из страха погибнуть, как случилось с теми, кто пошел против реформ.
Поэтому они не обращали внимание, когда узница молилась по-старому. Более того, порой вместе с ней двоеперстно крестились и шепотом старые молитвы читали. Сестры, что еду приносили, держали в курсе всех дел. Да только она и без них все знала. В ней словно окно в мирскую жизнь открылось — все что надо и не надо видела.
Порой даже пугалась — не бес ли в нее вселился? Иначе как объяснить, что за каменными стенами вдруг почувствовала, как сыночку плохо стало. Сердце так защемило, что вздохнуть не могла. Будто огонь в груди разлился. А перед этим привиделось, как Ванечка новую веру принимает... Вскоре весточка извне пришла. Не выдержал сыночек натиска, предал старую веру и поддался уговорам боярина Матвеева. Вроде как тот обещал, что в заключении матери послабления даст. Доверчивый юноша согласился. Напрочь забыл, как мать, прощаясь, велела на старой вере твердо стоять. Ибо только в ней сила!
Как это узнала, сразу поняла — не жить больше ее кровиночке. Так оно и оказалось. Скоро перед взором явственно предстало, как лежит ее Ванечка один-одиношенек в холодной палате, нутро его жар сжигает, а помочь некому. Вскочила, принялась стучать в двери, о помощи взывать! Сестры на шум прибежали, она Христом Богом попросила послать гонца узнать, что с сыном случилось. Игуменья согласилась.
Вскоре ей передали, что едва Ванечка занемог, государь, желая доброту показать, своих лекарей послал. Она, как узнала, статуей холодной замерла. Все ясно сразу стало. Эти самые иноземные лекари отравят наследника морозовского состояния. Уж кому, как не ей знать — как убирают таких, как Ванечка. Но как об этом вслух скажешь? Грешно ведь без доказательств. Как думала, так и случилось. Несчастной матери одно осталось: оплакать родимого. Ох, как же она рыдала... Головой о холодные стены билась, волосы рвала... Волчица так на луну не выла, как она выла...
— Ой, куда ты солнце красное закатилось! — причитала несчастная, — на кого меня горемычную оставило. Не хочу видеть света белого, дайте мне умереть спокойно!
Глядя, как мать убивается, даже бесстрастная игуменья, которая предпочитала знаками изъясняться, тайком слезы утирала. Видать, остались у нее еще в сердце сострадание Потом слезы закончились. Боярыня забилась в темный угол и всю жизнь свою вспоминала, как сыночек был маленьким, первые шаги делать пытался, говорить учился. Но более всего в памяти стояло, как прощались. Понимая, что ей спокойно жить не дадут, заранее отправила Ванечку прочь, только бы не увидела ее позора.
Стоял перед нею сыночек, скорбно золотую голову склонив и слез своих не скрывая. Так жалко его было, что сердце на куски рвалось. Но не могла иначе поступить. Нельзя было от веры, в коей столько веков на Руси жили, отказываться.
— Это же что такое делается, — твердила боярыня, — до Никона правильно крестились, а теперь вдруг выясняется, все иначе делать требуется! Как такое быть может? Разве можно человеку, пусть и царю, выше Бога подняться?
Сын ее слушал внимательно, но в ответ слова не говорил... И от этого ей еще тяжелее становилось. Впрочем, сейчас несчастной не до веры было. От одной мысли, что не сумеет проводить сына в последний путь, плохо делалось. Больше всего ей хотелось в холодный камень превратиться. Ибо, камень, как известно, страдания не имеет.
—Горе, мне горе! Увы мне, увы! Все внутри моем мечется, ради моего Иоанна! — сухими губами шептала горемычная. — Горе мне, горе! Увы мне, увы мне! Где и в каком месте умер мой сын? Как мне подойти да растрепать седины свои над его телом — ведь в его смерти моя вина! Плачьте сейчас со мною матерью опечаленной, все матери сынов своих, узнав, как мой единственный сын ради меня злосчастной умер и я больше не смогу насладиться его прекрасным ликом! Любезный мой сын, дорогой мой мальчик, не наслажусь я больше твоим прелестным голосом! Плачу, плачу я, лишившись крепкой опоры на старости своей! Никогда больше не увижу тебя, не поцелую, не обниму, мое желанное дитя! Чужой человек тебя в гроб положил и землей покрыл... Что мне теперь жизнь, — тупо повторяла несчастная, раскачиваясь из стороны в сторону. — Без сыночка и жить не стоит!
От безумия спасло шипение змеиное, что присланный ворогами поп-никонианин исторгал, когда пришел слова сострадательные высказать. Возможно, найди он нужные слова, не так бы убивалась. Да только этот нечестивый вместо того, чтобы несчастную мать успокоить, с порога объявил:
— Ты, убогая, сама в своем горе виновата. Если бы не была такой непокорной и не страдала гордыней, беды обошли бы твою семью стороной.
Постоянно слова 108 псалма повторял, предлагал вместе с ним Богу помолиться да твердил словно птица заморская, коих во дворце предостаточно имелось:
— Царь-батюшка послал ему своих лекарей, ничего не помогло!
Узница отмахивалась от него, как от мухи надоедливой. Уж ей-то не знать, как эти самые дохтура лечить умеют! Видела, сколько страданий от приписываемых ими лекарств деверь да царица Мария испытывала. Больше вреда, нежели пользы имелось. Только зло от их лекарств да разных снадобий! Вся сила в молитвах да постах заключается...
Публикация по теме: Феодосия-Федора, часть 61
Начало по ссылке
Продолжение по ссылке