Одно совершенно точно — целью вырваться на Кавказ не были поиски вдохновения. Как бы отвечая на возможность такого восприятия его поступка, он напишет из Арзрума:
«Искать вдохновения всегда казалось мне смешной и нелепой причудою: вдохновения не сыщешь; оно само должно найти поэта».
Иное дело, что душе хотелось сбить, сменив обстановку, гнетущее чувство, что «целый мир чужбина». Депрессия — это отнюдь не болезнь современности. История врачевания знакома с ней со времён античности. Состояние, симптомами напоминающее определение депрессии, иной раз признавали «меланхолией». У главного героя «Евгения Онегина» тоже частенько случались приступы «простой русской хандры». Уставшему от всевозможных неурядиц и цепляний Пушкину хотелось успокоения. И тогда он решился на поездку на Кавказ. Принесла она ему желаемое? На мой взгляд, лучшим ответом здесь может быть не самое традиционное прочтение известного стихотворения «На холмах Грузии».
Признаюсь, пойду поперёк мнения, что оно является тем лирическим произведением, которое Пушкин посвятил своей будущей супруге, первой красавице Москвы Наталье Гончаровой. Первой или не первой была она красавицей, нас должно интересовать в последнюю очередь. Куда занимательней логика: написано после неудачного сватовства поэта, значит, по мнению литературных исследователей, это плод безнадёжной любви художника к прелестной 17-летней девушке.
Есть, впрочем, и другая версия, изощрённо-усложнённая: стихи посвящены некоей прекрасной музе, к которой поэт был неравнодушен на Кавказе. Мол, светлые чувства, вспыхнувшие на фоне чудесной природы Грузии, вызвали воспоминания о Натали, которая всё же незабываема. Музу подыскали незамедлительно — дочь Николая Николаевича Раевского, Мария. Припомнили, в неё Александр Сергеевич, тому сегодня обнаруживается много очевидцев-свидетелей, был влюблён ещё в годы, когда ему было 21, а ей 15 лет.
В академическом Собрании сочинений Пушкина сказано, что княгиня Вяземская из лучших побуждений послала пушкинское стихотворение в Сибирь Марии Волконской (урожд. Раевская), а та в ответ написала: какой же счастливой должна быть невеста, если ей посвящаются такие стихи.
Подоплёку этого почтового отправления и восприятия стихотворения Волконской я попробую раскрыть позднее, когда коснусь темы «Пушкин и женщины». А пока выражу маленькое сомнение. Как стало известно со слов Н. Н. Скатова, Внешторгбанк России за баснословные деньги купил автограф этого стихотворения Александра Сергеевича у одного из наследников пушкиниста Гофмана. Это был листок из альбома, который Пушкин посвятил... Каролине Собаньской, о которой зайдёт речь позже.
Но и с Каролиной Собаньской я не стану связывать чýдную строчку из этого стиха «Печаль моя светла».
Против Волконской свидетельствует время публикации стихотворения. Оно появилось в альманахе «Северные цветы» на 1831 год. За два месяца до венчания Пушкина и Гончаровой. 28—29 декабря находящийся в Москве Пушкин, отвечая на записку Вяземского, извещает его, что два ближайших дня будет в доме невесты и что «Северные цветы» из Петербурга до него ещё не дошли. Он получит публикацию на следующий день (или через день). Мне трудно представить ситуацию: жених накануне свадьбы вручает невесте альманах со своим стихотворением, в котором содержится признание в любви к другой женщине.
Значит, стихотворение, получается, про Натали? Против Гончаровой, надо признать, выступают строки опубликованного варианта «Я твой по-прежнему, тебя люблю я вновь» и одного из вариантов: «Я снова юн и твой». Они не вписываются в обращение к 16-летней Гончаровой, знакомство с которой произошло немногим ранее, в 1828 году.
Или и впрямь Собаньская? С чего бы это? Лирическое прощание со старым любовным опьянением? В 1830 году она, объявившись в Петербурге во всеоружии своего женского и светского обаяния, опыта и наглости, всколыхнёт воспоминания Пушкина об Одессе и молодости. Каролина Собаньская всегда умела очаровывать. Но, если честно, для меня в письмах Пушкина к Собаньской 1830 года видится больше любовной эпистолярной игры, начатой им ещё в Одессе. Игры, позволяющей ему шутливо мстить Собаньской за её высокомерную холодность. Во всяком случае, на мой взгляд, признание: «В вас есть ирония, лукавство, которые раздражают и повергают в отчаяние. Ощущения становятся мучительными, а искренние слова в вашем присутствии превращаются в пустые шутки» мужчина вряд ли станет высказывать любимой женщине.
Почему и как стихотворение оказалось в альбоме, ей посвящённом? Заполнить альбом стихами, в которых тема любви звучит или может быть услышана — для поэта проще простого. Сделать женщине приятное — комильфо, норма, отвечающая правилам приличий в обществе.
И опять же, как и в случае с Волконской, возникает ситуация: накануне свадьбы невеста читает любовное стихотворение своего жениха, обращённое к другой женщине. Вот это уже, как минимум, моветон.
А теперь попробуем представить Пушкина, стоящего на холмах Грузии и читающего (забыв на минутку о существовании, кажется, трёх только беловых вариантов стихотворения):
На холмах Грузии лежит ночная мгла;
Шумит Арагва предо мною.
Мне грустно и легко; печаль моя светла;
Печаль моя полна тобою.
Тобой, одной тобой... Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит — оттого,
Что не любить оно не может.
Душа поэта поёт, он вольно дышит, ему легко, чёрная полоса вроде бы миновала, грусть-тоска прошла, его «ничто не мучит, не тревожит». Свобода! Кто знает, может, ощутить себя свободным, хоть на минуту — и было самой заветной целью поездки?
Я твой по-прежнему, тебя люблю я вновь
И без надежд и без желаний.
Как пламень жертвенный, чиста моя любовь
И нежность девственных мечтаний.
Это ведь из первого чернового варианта стихотворения «На холмах Грузии»: я твой, свобода! Тебя люблю я вновь!! Благодаря тебе чиста моя нежность девственных мечтаний!!! Так и хочется написать (я не шучу): «Люблю свободу я, но странною любовью! Не победит её рассудок мой».
Не надо забывать, что Пушкин часто играл с этим словом — «свобода». И вообще, как сказал один наш современник, «мы, только произнося слово «свобода», сразу вспоминаем Пушкина <…> мы свели слова «Пушкин» и «свобода» в одно нерасторжимое целое». И я с ним совершенно согласен. И знаете, почему? Любовь к свободе присуща не одним революционерам. Наоборот, они ею зачастую лишь прикрываются.
А вам хочется слышать о любви не к свободе, а к женщине? Пожалуйста! Разве что-нибудь от этого изменится? Разве перестанут быть чудом строки «Печаль моя полна тобою. // Тобой, одной тобой...»?
Кстати, жениху накануне свадьбы вручить невесте альманах со своим стихотворением, в котором содержится признание в любви не к другой женщине, а к абстрактной для неё свободе нисколько не зазорно.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—260) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 206. ««Чем ненавистнее был ему человек, тем приветливее обходился он с ним…»
Эссе 207. Поэт стал жертвой карьеристских устремлений Воронцова