Глава 46
Работа с пациентами всегда меня отвлекает от тревожных мыслей. И чем больше заботишься о больных и пострадавших, тем легче становится. Отделение неотложной помощи тем и хорошо в том смысле, что у тебя не остаётся времени на то, чтобы сидеть и мучительно рассуждать, кто может тебе слать такие неприятные сообщения. Но в данном случае больше не хочу прятать голову в песок. Боюсь за свою семью. Набираю номер помощника генерал-полковника Громова, Вячеслава Румянцева и прошу его о встрече.
Лейтенант сразу отзывается и в обед приезжает в кафе неподалёку от клиники, там и находит меня. Улыбаемся и пожимаем руки, поскольку в прошлый раз нашли общий язык и даже, мне кажется, успели подружиться. Ну, если такие отношения возможны между врачом и офицером контрразведки. Помня о том, что Слава человек очень занятой, сразу перехожу к делу. Говорю ему о двух сообщениях угрожающего свойства, которые мне поступили. Что я прошу товарища генерал-полковника мне помочь, поскольку… В этот момент лейтенант меня перебивает с улыбкой.
– Мы всё знаем, Эллина Родионовна.
– Знаете что? – удивляюсь.
– Об изменениях, случившихся в вашей личной жизни.
– Вы следите за мной?! – спрашиваю офицера ФСБ.
– Нисколько, доктор. Скажем так: ненавязчиво наблюдаем. Ну, или держим на контроле. Выбирайте, какая формулировка вам больше нравится, – отвечает Румянцев.
– Зачем? – продолжаю удивляться. – Ведь я уже вам помогла в тот раз, когда речь шла о прокуроре и бывшем заместителе мэра Волхова, и оба они понесли наказание. Никого другого я, кажется, не задела…
– Отвечая на ваш вопрос, для чего нам понадобилась за вами присматривать, скажу так: вы вновь оказались в сфере нашего внимания после того, как завели отношения с капитаном второго… то есть теперь уже первого ранга Игорем Ивановичем Золотовым.
У меня холодок пробегает по спине.
– Он что-то натворил? – спрашиваю ошеломлённо.
– Ну что вы! Безусловно, нет, – улыбается Румянцев. Дальше он говорит о том, что люди столь высокого ранга всегда под пристальным вниманием контрразведки, поскольку допущены к государственным тайнам высокого уровня секретности. Что уж говорить о тех, кому доверено командовать подводным крейсером, несущим атомное оружие. Их близкий круг, в этом случае, также оказывается в сфере интересов ФСБ. Тем более что я в самое ближайшее время стану официальной супругой Золотова.
– Вот почему мы вами снова заинтересовались, – подводит итог лейтенант. – Естественно, этот разговор должен остаться между нами.
– Конечно, – соглашаюсь я. – Но ведь угроза поступает мне, а не Игорю.
– Но это может отразиться и на нём, поэтому мы всерьёз займёмся изучением данного вопроса, – немного официально говорит Румянцев. – Я передам информацию лично товарищу генерал-полковнику. А пока скажите: на кого вы думаете? Кто может заниматься подобным?
Развожу руками. Ни единого у меня предположения. Вроде бы никому из сильных мира сего я дорогу не переходила. Мои самые страшные враги, Борис и Майя, на том свете, Ирина Маркова за решёткой, а что я ещё кому плохого сделала? Доктору Лебедеву? Главврачу Вежновцу? Но не настолько же, чтобы угрожать мне. Или, может, зло затаила бывшая заведующая столовой, которую выперли из клиники за воровство? Но она слишком глупа, а судя по стилю сообщений, здесь некто очень сильно обиженный.
– Хорошо, – выслушав мои рассуждения, говорит лейтенант. – Мы во всём разберёмся. Считайте, что с сегодняшнего дня вы снова под нашей охраной.
– А как насчёт моей семьи?
– Кроме вас, мы обеспечим охрану вашей дочери.
– Спасибо. А остальные?
– Простите, Эллина Родионовна, но таких ресурсов у нас нет, – хмуро отвечает Румянцев.
Киваю. Конечно, он прав. Всё-таки я не бывшая супруга президента страны, чтобы не только меня оберегали, но и всех родственников. Мы расстаёмся со Славой, и я, чувствуя облегчение от того, что за мной и Олюшкой будут присматривать. Значит, с моей малышкой ничего не случится. Другие же… остаётся лишь надеяться, что контрразведчики быстро отыщут того, кто мне угрожает.
Я возвращаюсь в отделение, где сразу узнаю, что меня хотела видеть Диана, – та беременная девушка с проблемами. Всё потому, что ей не стало лучше. Лекарство, которое ей прописала Маша (сейчас она занята другими пациентами и не может прийти), не помогло. Схватки участились, а шейка матки продолжает раскрываться.
Диана печально вздыхает и говорит:
– Мой муж уехал в Москву по работе. Он не хотел, но я сказала: «Не бойся, всё будет хорошо». Неужели опять выкидыш?
– Нет, выкидыша не будет. Вы родите этого малыша. Я направляю вас в родильное отделение. Там уже готовы принять роды.
– Я не хочу недоношенного ребёнка, – упрямо произносит Диана.
– В нашем родильном отделении выхаживают таких малышей.
– Да, детей с повреждённым мозгом, – хмурится пациентка. – Моя золовка родила недоношенного ребёнка. Он проболел, а потом всё равно умер.
– У него есть шанс…
– А я не хочу! – начинает возмущаться Диана.
– Хорошо, – произношу, только чтобы она не психовала, и выхожу из палаты. Ну, и как мне быть теперь? Ищу Машу, чтобы с ней поговорить.
– Что случилось? – видя моё пасмурное лицо, спрашивает подруга, выходя из палаты. Она только что закончила осмотр.
– Диана не хочет рожать ребёнка, представляешь? – сообщаю ей.
– Это та, у которой 24 недели? А какой вес плода, напомни.
– 520 граммов.
– Это порог выживаемости, – задумчиво произносит доктор Званцева. – И вообще. Мать в данном случае ничего сама решить не может. В неонатальном отделении малыша выходят.
– Каковы его шансы на нормальную жизнь? – к нашему разговору присоединяется Данила Береговой. – Десять процентов? Меньше? Не получится ли так, что государство потратит на попытку его сохранить миллионы рублей, а в итоге всё закончится летальным исходом? Есть такая вещь: естественный отбор. Он уже сотни тысяч лет действует.
Маша изумлённо смотрит на жениха.
– А если с нашим малышом, не дай Бог, что-то случится, ты тоже так скажешь? Мол, естественный отбор и всё такое?!
Данила понимает, что ляпнул чушь. Может, он так и в самом деле думает, но произносить подобное рядом с беременной от него женщиной явно не стоило. Потому улыбается с виноватым видом, берёт Машу за руку:
– Что ты, солнышко, я не это хотел сказать…
– Лучше уйди отсюда, – шипит на него доктор Званцева, – пока не выбесил меня окончательно.
Данилу словно ветром сдувает.
– Скажи, Маша, так что мне делать? – прошу совета у подруги, когда остаёмся снова вдвоём.
– Сказать, следующее. Закон «Об основах охраны здоровья граждан в России». Статья 56. Искусственное прерывание беременности. По желанию женщины проводится при сроке до двенадцати недель.
– А она почитает и скажет. Там же, пункт четвёртый: «при наличии медицинских показаний – независимо от срока беременности», – напоминаю подруге.
– Верно, поэтому нам следует всё как следует проверить. И если у малыша нет заболеваний, входящих в «Перечень медицинских показаний для искусственного прерывания беременности», то она будет рожать!
Прошу доктора Званцеву, поскольку она сама будущая мать, переговорить с Дианой на эту тему. Уговорить, а если будет настаивать на аборте, – пояснить, что закон говорит по этому поводу. Пусть не рассчитывает, что мы станем губить плод лишь потому, как она к нему относится. Маша соглашается и уходит, я же направляюсь к Фёдору и, зайдя в палату, обнаруживаю там молодую женщину.
Она представляется тёткой паренька, зовут Людмила. Коротко поясняет: у самой двое детей, потому не может забрать племянника к себе. Но часто его навещает. Юный пациент её слова подтверждает. Я вижу, с какой теплотой он смотрит на тётю. Заметно: у них хорошие отношения, доверительные. Потому рассказываю ей о том, что рана у него неглубокая, на плече гематома, ничего серьёзного. А вот что меня по-настоящему беспокоит, – это таблетки, которыми его пичкают в интернате.
– У Феди были проблемы, – говорит Людмила.
– Были, – подтверждает парень. – А теперь нет.
– По-моему, он принимает слишком много лекарств, – замечаю я.
– Мне в интернате сказали, что это для его же блага. Я в своё время… – Людмила прочищает горло, прежде чем продолжить, – употребляла запрещённые вещества. – За сыном… – поняв, что проговорилась, женщина сильно смущается и краснеет.
– Продолжайте, – призываю её.
– Простите, что соврала. Я его мать, да. Но вскоре после рождения Феди меня лишили родительских прав. Из-за того, как себя вела. Вечно ввязывалась в драки, потому что становилась очень агрессивной. В общем… спустя несколько лет я наконец смогла взять себя в руки. Избавилась от пагубных привычек, нашла Федю. Он жил тогда в приёмной семье. Плохо жил. Дрался…
– Мам, это называется самообороной, – ворчит паренёк.
– Потом угнал машину…
– Один раз, мам! Я этого больше не делаю.
– Во всём виновата я одна, – горестно произносит женщина. – Кончилось тем, что Федю отправили в тот интернат. Я это узнала уже после того, как вышла снова замуж, родила двойню. Но никогда не забывала о своём первенце, – на её глазах появляются слёзы. – Знаю, что я была для него очень плохой матерью. Но теперь стараюсь всё исправить, правда понятия не имею, как это сделать.
– Элли, ты не видела Диану? – в дверном проёме показывается доктор Званцева. – Пошла с ней поговорить, а её и след простыл.
– Я вернусь, – обещаю Фёдору и Людмиле, спешу прочь из палаты. – Куда она могла деться?
Маша только плечами пожимает. Вместе идём к регистратуре. Спрашиваем Дину Хворову, и она отвечает, что недавно видела, как беременная девушка спешила на улицу. Там её ждало такси, она села в него и уехала.
– Мне нужен врач! – раздаётся громкий женский крик из вестибюля.
Мы идём туда. Видим крупную женщину, которая не похожа на посетительницу.
– Какая-то девушка в моём такси, – говорит она. – По-моему, она истекает кровью.
Бежим наружу. Оказываемся у машины. Всё так и есть: на заднем сиденье Диана с виноватым скорбным и жутко бледным лицом.
– Диана! Что случилось? – спрашиваю её.
– Я хотела доехать до частной клиники, а ребёнок выходит, – произносит она.
– Чего это с ней? Умирает? – интересуется таксистка.
– Нет! Бегом в клинику. Скажите, что доктору Печерской нужна каталка и акушерский набор! – отвечаю, и она устремляется обратно.
Пока мы разговариваем, Диана медленно отключается, прислонившись головой к сиденью. Вскоре мы уже везём её обратно, укладываем на стол.
– Кровь, две капельницы, литр физраствора, – распоряжается Мария.
– Как всё быстро… – шепчет беременная, находясь в полузабытьи.
– Так, Диана, тужьтесь! – призываю её.
– Сообщите в детскую реанимацию, – говорит доктор Званцева медсестре. – У нас роды на 24-й неделе.
Я вижу, как подруга достаёт из чрева пациентки крошечное тельце малыша. Помогаю перерезать пуповину.
– Не спасайте его! – словно в бреду произносит Диана.
– У вас мальчик, – сообщает ей Мария.
– Веки ещё не сформировались, – с некоторым страхом в голосе замечает медсестра. Для неё, видимо, такое зрелище в новинку и потому нервирует.
– Пульс медленный. Меньше ста, – говорит доктор Званцева.
– Может, массаж? – спрашивает медсестра.
– Нет, сначала пусть задышит.
– Нет, сначала взвесьте его. Если меньше пятисот граммов, мы всё прекращаем, – замечаю строго. Увы, но таковы «Медицинские критерии рождения», утверждённые Минздравсоцразвития РФ, и мы не имеем права их нарушать.
Вижу, как после моего призыва Маша несёт кроху на весы. Оказывается, весит он 506 граммов, а это даёт ему право на жизнь.
– Пусть умирает! – говорит роженица.
Разумеется, мы не собираемся её слушать. Подруга возвращает малыша на отдельный стол, интубирует. Назначает препараты, которые помогут ему выживать.
– Дыхание в норме, – замечает она, прослушивая то, что с трудом можно назвать человеком.
– Плацента отделилась, – сообщает медсестра, мне приходится снова заняться роженицей.
– Я не хочу этого ребёнка, – с отчаянием в голосе говорит Диана.
– Кровотечение усиливается. Сердцебиение 130, – слышу от младшей коллеги.
Но всё-таки состояние роженицы нам удаётся стабилизировать. Пусть она и не хочет, но главное – маленького спасаем. Возможно, его ангел-хранитель смилостивится и подарит крохе право на жизнь.
Выхожу из палаты и кого же вижу? Вениамин Олегович Хладов идёт навстречу. Робко улыбаясь, протягивает мне большой бумажный пакет:
– Здравствуйте, доктор Печерская. Это вам.
Он раскрывает пакет, а там букет белых роз. Очень красивых, ароматных. С удовольствием принимаю подарок.
– Это не обязательно, – улыбаюсь старику.
– Тут неподалёку цветочный магазинчик, я шёл мимо и подумал… – не договаривает Хладов, опять смущаясь. – В общем, это пустяк. Да, и вот ещё что… – он лезет в пакет, достаёт оттуда тонкую книжку в кожаном переплёте. Смотрю на обложку: «Руслан и Людмила. Поэма в шести песнях. Соч. А. Пушкина. САНКТПЕТЕРБУРГ. В типографии Н. Греча, 1820». Да-да, название нашего города написано слитно. Но…
– Боже мой, Вениамин Олегович! Я не могу её взять! Это же…
– Именно, – улыбается старик. – Первое издание первой книги Пушкина. Крайне редка.
– Нет-нет. Она же миллионы стоит! – пытаюсь вернуть подарок, но Хладов упрямится.
– Берите, мне всё равно некому её подарить. Я одинок. Так лучше пусть она вам достанется, а не кому-то чужому, – печально произносит Вениамин Олегович, и мне ничего не остаётся, как принять в дар уникальную вещь.
Препоручаю его заботам старшей медсестры, чтобы та взяла кровь на анализ. Катя бережно уводит Хладова в VIP-палату, которая всё равно пустеет. Потом иду в регистратуру, и Лидия Туманова, видя букет в моих руках, игриво спрашивает:
– Больной подарил тебе цветы?
– И книгу, – отвечаю.
– Ничего себе, – восхищённо произносит коллега. – Ты ходишь к нему домой?
– Да, на прошлой неделе у него была передозировка сердечным препаратом. Я до сих пор не знаю, была ли это попытка добровольно уйти из жизни или досадная случайность. Хочу убедиться, что он снова встал на ноги.
– Ничего себе! – слышу ошеломлённый возглас Достоевского, который взял подаренную мне книгу. – Это же первое издание Пушкина! Прижизненное!
– Похоже, ты пациенту очень нравишься, – улыбается Туманова.
– У него никого нет. Одинокий старик, который слепнет. Пожертвовал всем ради работы и в результате остался совершенно один, – говорю с жалостью. – Никому не желаю такой старости.
– Но ведь ты ему поможешь? – спрашивает Лидия Борисовна.
– Я бы с радостью, но как? – задаюсь вопросом, на который у меня пока нет ответа.
– Эллина Родионовна! – слышу звучащий от вестибюля смутно знакомый голос. Поворачиваюсь в ту сторону и вижу Анфису Павловну – младшую сестру мужа Народной артистки СССР Изабеллы Арнольдовны Копельсон-Дворжецкой.
Спешу к ней.
– Здравствуйте! Какими судьбами? – спрашиваю её.
– Мигрень, голубушка, – жалуется она. – Совсем замучила.
Провожу её в палату на осмотр. Пока идём по коридору, Анфиса Павловна с любопытством заглядывает во все палаты подряд. Около VIP-помещения, где приоткрыта дверь, вдруг замирает и выдыхает изумлённо:
– Веня?!