Как сестры, привыкшие жить в тепле и спать на мягкой перине, провели студеную ноябрьскую ночь в ледяном подвале, один Бог знает. Палачи надеялись — сразу взмолятся, попросят выпустить, ан нет. Женщины стойко держались. К утру у обеих волосы изморозью покрылись, а косы и вовсе к деревянной стене примерзли. Но они о пощаде не молили.
Умом понимали — все беды еще впереди станутся, поэтому расслабляться никоим образом было нельзя. Но вместе с тем сердце никак понять не могло: разве подобное возможно?
— Ой, сестра моя любимая, — шептала Феодосия на ухо младшенькой, — никому не признавалась, только тебе сейчас всю правду скажу. Быть может последний раз так вместе общаемся. Постриг недавно приняла, Федорой меня теперь кличут. Господу Богу служить давно задумала, после того, как ноги отнялись. Лекарь говорил, от переживаний болезнь случилась. Но я-то точно ведаю — из-за моего лицемерия. Старой вере придерживалась, а в новый храм на службы ходила. Вот и послали мне с небес знак. Ежели бы дохтур прав был, то почему сразу выздоровела, едва по старому молиться стала?
Нельзя сказать, что Евдокия очень удивилась услышанному. Она и сама бы давно постриг приняла, да никак решиться не могла — не оставлять же детей на мужа-пьяницу. Они еще юные совсем и душой зелены...
— Не верю, что государь подобный приказ отдал, — продолжала шептать Феодосия, — он добрый, никогда бы не посмел так поступить. Это все жена его молодая в уши напела. Затмила ему головушку! Сразу приметила, он на нее такими глазами смотрит, словно околдованный. Любой каприз исполнить готов. Как он мог так быстро о матушке Марии забыть да о любви ее? Стольких деток народили, столько всего вместе пережили...
Ох, княгине в этот момент хотелось воскликнуть:
— Да как-ты можешь на доброту царскую уповать? Неужто запамятовала, как он с бунтовщиками разделывался? Ведь и мы для него, что те самые бунтовщики! В нас он еще больших врагов видит, ибо за нами Господь стоит.
Но промолчала. Зачем сестру огорчать, которая вдруг стала о Ванечке скорбеть.
— Каково ему, здоровью слабому, без матушки станется? Сумеет ли с бедами справиться, покажет ли душевную крепость? Или сломается, не выдержав груза свалившихся бед, переметнется в новую веру… Подобное только в страшном сне привидиться может... — шептала боярыни пересохшими губами.
Говорят, что утро вечера мудренее. В их случае, холодное ноябрьское утро покоя не принесло. Появившиеся на пороге стрельцы довольно грубо приказали Феодосии выходить, а когда Евдокия сделала попытку следовать за ней, и вовсе рассвирепели:
— Хуже нет, когда бабы главнее себя всех считают, — рявкнул один, довольно неприятный на вид, да еще и с выбитыми, видимо в драке, зубами, — стоять, я сказал, стоять!
Да где там! Разве Дунечку, которая с детства шустрой была, удержишь! Легко вскочила и промелькнула мимо ворогов словно птица, только ее и видели.
— Не иначе, как ведьма, — испуганно сказал, испуганной втянувший голову в плечи, самый молодой из стражников.
— Да никуда она дальше ворот не денется, — успокоил его сатршой, — наверняка у дровней стоит и спину почесывает, по которой я плеткой прошелся!
И, горделиво поглядывая по сторонам, двинулся к выходу. Так оно и оказалось. Евдокия и верно находилась в толпе, собравшейся во дворе. Многочисленная прислуга вышла проводить боярыню в путь, как знать, быть может, последний. Окружающие ее любили и искренне сочувствовали, причем, даже те, кто давно уже крестился по-новому.
Старая разбитая колымага, днище которой было слегка присыпано сухой соломой, стояла в центре огромного, некогда ухоженного, а теперь совершенно разгромленного двора. В телеге молча сидела Феодосия и смотрела, как из конюшни выводят столь любимых ею гнедых лошадей да выкатывают дорогие кареты…
Где-то в глубине души женщина понимала, что перегнула палку в своем упорстве. Кому же из правителей понравится, что ее дом стал своего рода центром староверов! Все знали — к ней постоянно приходили за помощью странники, юродивые, священники, монахи и монахини, изгнанные из монастырей по причине того, что не захотели принять новую веру.
Среди этой толпы встречались проходимцы и откровенные шпионы, последних она сразу различала. У них всегда обувка на ногах крепкая была и еще — уж больно глазенки бегали, словно украсть чего хотели. Подобных гостей дальше порога не пускала. Случалось, обижались, скандалили. Да что на них, убогих иродов внимание обращать!
Прикажет подать кусок хлеба и рыбки соленой, благо, с поместий приволжских всегда в избытке доставлялась, и отправляла с миром. Сушеной соленой рыбой всегда снабжала тех, кто в Сибирь или за Урал. В дороге сухари да таранка как нельзя лучше годились… Веса мало, места немного занимали, а вкусно и питательно.А вот единоверцев основательно снабжала.
Наблюдая, как стрельцы, не обращая внимание на ее присутствие, поклялась если вырвется живой, на что надежды особой не имелось, откажется от всего мирского. Отправится жить в самый дальний лесной скит и заживет скромно в молитвах да постах. Ох, какая же тогда благодать будет!
Публикация по теме: Феодосия-Федора, часть 57
Начало по ссылке
Продолжение по ссылке