*НАЧАЛО ЗДЕСЬ.
Глава 51.
- Здоров будь, Савелий Елизарович, - степенно сказал отец Тихон, входя в кабинет и оглядываясь по сторонам, - Благодарствуй, в такое время, а всё ж принял меня.
Савелий молча кивнул, графинчик с наливкой он со стола убрал, не хотелось, чтоб отец Тихон теперь подумал, что он тут только и знает, что горе заливает.
- Проведать тебя пришёл, - мягко сказал отец Тихон, - Да побеседовать кое о чём. Что, Савелий Елизарович, не шибко ли занят?
- Да как тебе сказать, отец Тихон… у меня завсегда дела найдутся. Но коли уж пришёл, сказывай, какая нужда у тебя имеется.
- Я о тебе хочу поговорить, Савелий. Господь, Отец наш милосердный, всего сущего Создатель и Творец, по образу и подобию своему создал и нас, детей своих. И все испытания нам даются для того, чтобы душу нашу не отдали мы злу на поругание, пеклись чтоб мы о душе своей и любовию к ближнему свой путь земной освящали.
- Не до твоих проповедей мне сейчас, священник, - пробормотал Савелий, от слов отца Тихона ему становилось нехорошо, - Прямо скажи, зачем пожаловал? Нужда какая на богадельню, или на храм что понадобилось? Так я дам… Тем более девятины скоро по Елизавете, твоими заботами, справь уж всё, как полагается, мне может отлучиться придётся. Прииск вот старый закрывать будем, только до тебя Парамонов был.
- Да, нужда не малая всегда есть, вот теперь семье Григория Кострова помочь надобно, сам-то он… ну, да ты, наверное, и сам слыхал. Жена у него на сносях, трое малых в дому, как не помочь? Сам понимаешь, надобно. Да и Левашова вдове, она с пятерыми одна, я думал старшего в ремесло учиться отдать, в уезд, да на это тоже средства надобны…
- Дам тебе, сколь могу сейчас, а после ты ещё приходи, через неделю. Тогда старый прииск уже закрою, людей на Сайдагарку отправим, все расходы посчитаю, сколь тогда уж смогу, тоже дам.
Савелий достал из кармана жилета ключ, цепочка от которого была продета в петлицу, и стал открывать тяжёлую дверцу сейфа.
Отец Тихон побледнел лицом, ему внезапно сделалось душно и муторно, он поискал глазами образа, желая укрепления духа и мысленно просил теперь у Бога храбрости и силы довести до конца то, что они начали. Иконы в кабинете Савелия Пышнеева были, они лежали на неприметной полке у камина, покрытые рушником, сам Савелий всё забывал их убрать, а у Лукерьи рука не поднималась. Отец Тихон чудом приметил небольшой образок, его та же Лукерья и поставила, он стал глядеть на него, губы его едва заметно шевелились, шепча молитву.
Тихо звякнул замок тяжёлой дверцы, и от этого звона по кабинету прошёлся странный гул. Савелий от него присел было, но быстро оправился, он знал такое – это означало, что Марьянушка сердится, и ещё… значит, не суждено сегодня отцу Тихону уйти отсюда живым, куколка чуяла свою жертву, и она её получит!
Вместо большого кошеля с деньгами привычною рукою достал Савелий из сейфа небольшой свёрток в дорогой парче, по лицу его проходили судороги, ноги выписывали странные кренделя, его тело ломало, словно он и сам был… куклой! Скривив рот в страшной усмешке, Савелий развернул парчу, достал куколку и посадил её на стол прямо перед отцом Тихоном, а сам рухнул на стул почти без чувств. Красивая куколка, в шитом золотой нитью платье, глядела на отца Тихона, словно живая!
- Тебя я ждала, Власушко… матушка твоя покойная о тебе только и пеклась, а после и никто! Именем чужим тебя нарекли, и ни от кого ты заботы не видал, - раздался шёпот, который лишил отца Тихона остатков силы, он их итак едва собрал, - Власушко, Власушко, тебя я ждала, никто не поймёт, никто не знает твоей боли, а я ведаю! Ты людям добра желаешь, а они тебя осуждают, смеются и в спину пальцем тычут! Хают тебя, говорят, что себе ты желаешь блага стяжать, не верят! Устал ты, устал, Власушко… Матушка тебя нарекла Власием, а теперь словно камень на тебе имя чужое лежит! Но я тебе помогу, не страшись! Дам тебе всё, что желается, только ты меня защити, сгубить меня хотят… Я тебе такое богатство приведу, что и на дом сиротский достанет, и на другой призор! Сыты детки будут, румяны, не станут больше сухую корку в рваный сапожок припрятывать…
- Я… я…, - отец Тихон задыхался, не в силах совладать с тем, что сейчас творилось у него внутри.
Какие картины проходили перед глазами, словно явь! Светлые окна в тёплом доме, ребятишки, сытые и довольные за столом сидят, каши вдосталь всем, не простой, а сытной, масляной… Ситного хлеба, да каждому по калачику! Самовар большой, медный, дух медовый идёт, как дома у матушки бывало в сытые времена… Ведь помнил отец Тихон своё детство, потому и желал так страстно сделать в сиротском-то доме Петровки таковую жизнь, чтоб слёз детских да голода не видеть никогда… Его мать родная после смерти мужа из семерых детей двоих только смогла сохранить, а пятерых на погост самолично свезла… голод, он такой, не знает милости ни к кому! Остались у матушки только он, Власий, да сестра его старшая Ульяна, а после и матушка от чахотки померла. Морозной зимой схоронили и её… После сестра замуж вышла, а он… в семинарию его отдали. Стал он отцом Тихоном. И порой казалось ему, надобно любой ценой добыть средства на сирот, любым манером, но достать денег... А Бог простит!
- Что твой приход? – продолжала Марьянушка, - Жадны люди, никто не призрит, кто сам не изведал долю сиротскую! Гляди, что тебе дам… Всё устроишь, как сам замыслил, дела твои благие! Только силы мне нужны, силы мне дай!
- Где… где силы ты берёшь?! Я всё сделаю, что тебе надобно, только исполни обещанное! – прохрипел отец Тихон, он и сам не приметил, что давно уже снял с себя висевший на шее крест, отбросил его в сторону, а сам тянет руки к куколке.
- Только скорее, скорее! – шептала куколка всё горячее, - Оно рядом, то, что меня сгубит, а мне с ним не совладать, покуда силы не наберусь! Возьми вон ту склянку, у Пышоньки в кармане она лежит, капли там в ней… в наливку лей, да ему в руку дай, он сам выпьет, на тебе никакого греха не будет! Что его жалеть?! Душа его насквозь чёрная, за золото да серебро он давно её продал, считай, что уже и неживой он! Сколько душ сгубил! Златом ящики набил, а на сирот меди давал, да и ту жалел! Лей капли! Скорее! Скорее! – Марьянушка кричала, и её голос затмил всё в голове отца Тихона.
Отец Тихон, повинуясь этому приказу, выхватил из Савельева кармана малую склянку с тёмными каплями и трясущимися руками стал лить в лафитник, проливая на стол и ища глазами графин с наливкой.
Дверь в кабинет распахнулась и на пороге показался Алексей Ремезов, за ним стояла Аглая. Страшная картина им открылась! Чудовищного вида кукла сидела на столе, грязная ткань, из которой она была сшита, кое где разошлась на швах и оттуда лезли наружу чёрные черви. Ткань, покрывавшая лицо, порвалась, под нею виделась гниющая плоть, один глаз выпал и висел на тонкой жилке, а второй вращался, зло глядя в разные стороны!
Отец Тихон, весь белый, как полотно, стоял перед Савелием и совал ему в руку лафитник с какой-то тёмной водою. А тот безропотно открывал рот…
- Стой! – крикнул Алексей и кинувшись к отцу Тихону выбил из его руки лафитник.
В камине от чего-то взревел огонь, полыхнув пламенем чуть не до самого потолка, отец Тихон вскрикнул, рухнул на колени и затряс головой, Савелий же обмяк, изо рта его потекла чёрная кровь.
- Ты! Я тебя чую! – страшным голосом заревела куколка, словно и не кукла это, а демон страшный, - Я не вижу, не вижу! Покажись мне!
Кукла завертела головой, висящий на жилке глаз тошнотворно замотался, она принюхивалась, причмокивала, но никак не могла найти… Хотя те, кого она искала, стояли прямо перед нею! Алексей стоял посреди комнаты, рядом с ним Аглая, она пыталась поднять отца Тихона…
И такая злость обуяла вдруг Алексея! Открытый сейф, набитый золотом, Савелий, почти без чувств, и кукла это бесовская – его вина, Савелия, больше никого! Наказать его надо! Да убить его мало за такие дела!
- Вижу тебя! – проревело то, что было куколкой, ткань на ней ещё больше порвалась, оттуда показались лохмотья мёртвой плоти, - Вижу тебя, дьяк, вижу… Поди сюда, поди! Я всё могу, всё, что желаешь, тебе дам! Где ты, где?..
Кукла снова завертела головой, потому что Алексей вдруг перестал злиться… ему стало жаль Савелия. Это что же такое заполонило грешную Савельеву душу, что вот такое страшилище он в парчу оборачивал!
Что-то тёмное потянулось, словно даже руки появились, никто не мог понять, что за морок такой нашёл, все, кто был в кабинете почуяли ледяное дыхание, и такая тоска нашла, вот она, смерть…
Тёмные когтистые руки потянулись к Алексею, а он и шага ступить не мог, словно окаменел… вот и кончина его пришла…
Аглая вскрикнула и изо всех сил рванулась к Алексею, болью пронзило сердце! Если уж уготовано здесь умереть, то с ним рядом! Тёмный силуэт вздрогнул, отдёрнулись когтистые руки, словно обожглись!
Алексей увидел перед собою тоненький девичий стан, это придало ему сил, он с трудом поднял руки и обнял Аглаю, прижав к себе и закрывая от всего, что может ей навредить. Завыло, загудело, куколка на столе зашипела и замотала головой, утробный рык отразился от стен.
- Оба умрёте! Моя сила не познает края! – гудело кругом, страшно, не по-человечьи…
И в этом страшном гуле никто не замечал, как отец Тихон поднялся, и с великим трудом разлепил веки. Из ушей его и глаз текла кровь, задыхаясь он протянул руки и взял с каминной полке большой писанный образ Спасителя, посиневшие губы Тихона чуть зашевелились в молитве.
Страшно загудело пламя в камине, вырвалось наружу и обняло полы рясы отца Тихона, занялся образ в его руках, но он держал его и уже кричал молитву во весь голос, потом уронил пылающий оклад и сам рухнул на колени. Алексей и Аглая кинулись к нему, но тут девушка остановилась…
Одно мгновение прошло, а в её голове каждый миг замедлился, словно на час… «Святой огонь»… вот он, святой огонь, и путь ей указали, как и было сказано!
Аглая бросилась к столу, то тёмное, что окружало теперь куколку, отпрянуло от неё, страшась чего-то! Она схватила куколку, её обдало смрадом и холодом, но Аглая шагнула туда, где пылал оклад иконы, а сам образ оставался нетронутым, словно бы огонь не мог с ним совладать.
- Сгинь, уродина! Спаси нас, Господи! – крикнула Аглая и швырнула куколку в этот огонь.
Полыхнуло так, что занялись и шторы на окне, и стол, и кресло, на котором обмяк Савелий, Марьянушка взвыла, всем заложило уши, и Аглая упала на колени глядя, как огонь пожирает то, что было куколкой.
Сильные руки Алексея подхватили её, и девушка потеряла сознание. В себя она пришла много позже. Она лежала на стоявших у конюшни санях и была завёрнута в тулуп деда Евлампия, сам он помогал сидевшему на снегу отцу Тихону, полы рясы которого сильно обгорели. Дом Пышнеевых полыхал таким страшным заревом, пламя гудело, словно в трубе, со всех сторон слышались крики, сбегался народ!
Алексей склонился над лежавшим на снегу Савелием, хлопал того по щекам, одежда на них обоих была опалена и ещё дымилась.
Всё, поняла Аглая, она чувствовала это – зло ушло! Даже дышать стало легче, словно воздух очистился, свежим ветром унесло весь смрад и мрак, царивший здесь столько времени!
Девушка вздохнула, плотнее закуталась в дедов тулуп, взгляд её упал на пригорок за околицей. Там, у самой кромки леса стояла пара волков, в их белоснежной шерсти словно искрился иней. Они долго смотрели на зарево пожара, через некоторое время серебристая дымка позёмки взвилась, и фигуры диковинных зверей пропали.
Окончание здесь.
Дорогие Друзья, рассказ публикуется по будним дням, в субботу и воскресенье главы не выходят.
Все текстовые материалы канала "Сказы старого мельника" являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.