*НАЧАЛО ЗДЕСЬ.
Глава 52. Окончание.
Аглая, молодой дьяк Алексей Ремезов и отец Тихон, бледный, с посиневшими губами, сидели в избе конюха деда Евлампия. Катерина, дочь Евлампия Фокича, торопливо доставала из небольшого сундучка чистую ткань, разные флакончики и склянки, чтобы обиходить раны и ожоги.
Отец Тихон с трудом снял свои сапоги, голенища которых хоть и немного спасли его от огня, но всё же даже крепкой обуви было недостаточно, чтобы сдержать такой жар. Большие волдыри вздулись на покрасневшей коже, но он стоически терпел боль. Гораздо сильнее была его боль душевная…
Алексей тоже обжёгся, когда страшное полымя в считанные минуты пожрало дом Пышнеевых, он едва поспел вынести бесчувственную Аглаю на улицу, другой рукой придерживая обессиленного отца Тихона.
В коридоре их подхватил прибежавший на помощь дед Евлампий, Алексей передал ему Аглаю, а сам кинулся назад – вытащить Савелия, который остался там, в кабинете.
- Стой, куды?! – кричал вслед Алексею дед Евлампий, - Сгоришь! Стой! Стой! Нельзя туда!
Но Алексей не слушал, как можно бросить бесчувственного человека на такую страшную погибель! В кабинете уже всё полыхало, Савелий сполз с кресла, видимо пытаясь спастись, но уже у самой двери обессилел. Тут Алексей и ухватил его за шиворот, закрывая себе рот и нос от дыма своей старенькой шапкой, да и выволок в коридор. А по потолку уже скользили языки пламени, занялись ковры, задыхаясь от дыма Алексей из последних сил рванулся на выход, дым застлал всё вокруг, идти стало тяжело, словно Савелий грузным мешком тянул Алексея назад… будто кто-то его держал…
Из белёсого дымного марева выскочил дед Евлампий, потащил Алексея на себя, какие-то непонятные слова слетали с уст старого конюха, и наконец все трое вывалились на крыльцо. Над крышей дома уже стоял черный столб дыма, огонь занялся быстро и крепко…
- Эй, ты жив? Савелий, Савелий! – Алексей хлопал Пышнеева по щекам, и наконец тот захрипел, закашлял и заморгал глазами.
Тогда Алексей повалился на снег, совсем без сил. В груди всё горело, глаза болели нестерпимо, и он отёр себе лицо снегом… Тут и разглядел, что на штанах Савелия, у самых щиколоток, остались горелые отметины, словно кто-то держал его за ноги огненными руками, и тянул его назад, туда, в полымя…
Прибежали люди, с вёдрами, баграми, да только нечего уже было спасать – такого огня и в самый летний зной не видали люди, как горел этот дом… И часа не прошло, показалось Алексею, как остался от большой усадьбы только чёрный дымящийся остов.
Дед Евлампий отвёл лошадей подальше от пожарища, и сани тоже, на которых сидели Аглая и Алексей, они смотрели издали, как прибежал местный урядник, а с ним и лекарь, потом подъехала бричка Гаврилы Михайлина, Савельева тестя.
- Ну, значит всё уже в хозяйских руках, нам тут нечего делать! – сказал дед Евлампий, - Самим теперь обиходиться надобно, давай-ка, отец Тихон, в сани полезай, ко мне поедем, Катерина знает, какие примочки да мази помогут. Подлатаем вас, станете как новенькие!
Отец Тихон в дедовой избе недолго пробыл, тихо поблагодарил хозяина дома и Катерину, и отправился, прихрамывая на обе ноги, в сторону храма. Можно было видеть, как он остановился у пригорка, где возвышался местный храм, и долго стоял, глядя на купол с крестом. О чём он тогда размышлял, кто знает, да вот только с того случая поседел отец Тихон, ни одного тёмного волоска не осталось у него ни в волосах, ни в окладистой бороде. Старухи с богадельни плакали и боязливо шептались, как бы батюшка не занемог, а еще хуже – как бы не покинул их, да не отправился в монастырь.
Но отец Тихон остался в Петровке, и прослыл кротостью своей, пониманием и добротой. Богадельней и сиротским домом по-прежнему он ведал, да только теперь не просил он ничего у состоятельных семейств Петровки и окрест… Проповеди такие давал, что сами несли посильную жертву. А сирот, кто волею судьбы без родительского призора остался, учил на себя только надеяться, на руки свои и голову светлую, а не на подаяние. Учиться прилежно, ремесло какое или науку постигать, чтоб на кусок хлеба себе заработать можно было – этому и учил.
Гаврила Михайлин после пожара страшного на храм большую жертву дал, и отписал своему приказчику ежемесячно сто рублей выделять на сиротские нужны, а всё после того, как поговорил он с отцом Тихоном наедине, сидя в маленькой ризнице Петровского храма.
Через время приехал в Петровку старший брат Савелия, Афанасий Пышнеев, и все дела на себя принял – старый прииск закрыли, шахту засыпали, обвалив породу на Змеиной приступке, а перед тем все механизмы и инструмент из шахты наверх подняли. А люди, кто последние в шахту спускались, проверить, все до единого говорили, что слыхали там голоса, будто просит кто жалобно открыть ход и выпустить… Поспешно все наверх вертались, и вздохнула артель спокойно, когда закрыли прииск и всех отправили на новые копи, старать там.
Отстроил Афанасий новый дом, получше сгоревшего, семью из Петербурга перевёз, делами правил серьёзно и справедливо, не хуже отца своего Елизара Григорьевича. Брата своего младшего, Савелия, тоже из уездной больницы забрал, когда доктора разрешили. Не оправился Савелий после всего случившегося… Сиделку к нему наняли, потому что сам он разумом во мраке пребывал.
То кричал страшно, махал руками и закрывался от кого-то одеялом, то со страхом глядел в окно и сообщал всем, что стоит там убиенный им дьяк Харитон Ухов, смеётся и грозит ему, Савелию, что уж теперь-то он все секреты старой ведьмы-повитухи выведал, ведь сколько времени с ней в одной-то могиле пролежал, и уж сполна отплатит Савелию, спуску не даст.
Пробовали Савелия всяко лечить, и знахарей звали, и даже из дальнего монастыря монаха привозили, про которого молва шла, будто от бесов людей избавляет… Да только поглядел тот монах на Савелия, головой покачал и молча ушёл, не проронив ни слова. А Савелий глядел ему вслед единственным оставшимся на обожжённом лице глазом – второй-то от огня вытек – и хохотал хриплым басом.
Недолго прожил Савелий, стало страшное с ним твориться – то руки отнимутся, то ноги, потом всё вроде вернётся, бодро так по дому шагает, сиделка за ним с трудом поспевала. Да только всё норовил Савелий в тёмный чулан уйти, искал там Евдокию. Ругался и грозил, потом плакал и умолял, да всё того чулана найти не мог. Сделали ему под лестницей закуток, так лекарь посоветовал, чтобы нервного успокоить, и стал там Савелий просиживать чуть не днями, но хоть не кричал и не ругался больше. Склянки да пузырьки туда принёс, воды налил и всё переливал что-то переставлял да сам с собою разговаривал. А в день смерти вышел оттуда…
Лицо его утратило признаки безумия, Савелий твёрдой и уверенной походкой отправился в кабинет брата:
- Афанасий! – сказал Савелий и глянул на брата, - Запри дверь и послушай, что я тебе сейчас скажу, да гляди, не позабудь ничего!
Недолгой была беседа, Афанасий сидел бел лицом и в страхе на брата глядел, а Савелий поднялся с кресла:
- Всё я тебе рассказал, как на исповеди! Помни и остерегись! А меня ждут. Слышишь, у крыльца уже все собрались? За мной это…
Афанасий выглянул в окно и никого не увидел, пуст был двор перед крыльцом, о том и сказал брату.
- Как же ты не видишь? – удивился Савелий, - Вон Ухов стоит, с заступом, всё ждет мне отомстить. И Лизка с ним рядом, горшок угольев мне приготовила, и те, кто в шахте сгинул да на новых копях, все здесь… Вот и знай, Афанасий, что за каждого, кто на твоих работах голову сложит, тебе придётся ответить! А я… Да небось матушка Евдокия придёт, коли отпустят… приголубит меня, матушка родимая, обидел я её… стану век прощения просить! По моей вине она тогда попала Марьянушке, да томилась, пока не сгорело зло. А я... и теперь ни в чём не каюсь! Всё сделано, как сам того хотел, за то мне и ответ держать! Прощай!
Афанасий оторопело глядел, как вышел Савелий на крыльцо, тих и прекрасен был весенний день, а только никогда больше в своей жизни Афанасий такой страсти не видал… чтобы невидимая сила так корёжила и крючила человека, ломая кости…
Когда выбежал Афанасий вслед за братом на крыльцо, а за ним и сиделка, и прислуга, не дышал уже Савелий. Уцелевший глаз его выпал и страшно болтался на жилке, по телу и лицу красными пятнами шли невесть откуда взявшиеся ожоги, а затылок был размозжён, как от удара заступом.
Дом Афанасий потом освятить велел, и в храм на службу всегда ходил, молился истово и отцу Тихону исповедался, жизнь вёл праведную, о людях пёкся, так до самой своей кончины в почтенном возрасте. И уже чуя смерть свою, поведал про брата меньшого Савелия и его куколку своим детям и внукам, заповеди давая, не пускать зло в свои души да жить праведно.
Алексей Ремезов, как полагается дьякону, единожды себе жену выбрал, и на всю жизнь. По весне сосватал он Аглаю Тихову. Осенью, когда свадьбу играли, весёлое гулянье по Петровке катилось, невеста хороша была, и жених ей под стать!
И видели люди, на пригорке за околицей, там, где кромка синего бора уходит далеко за реку, и словно с небесами сливается, стояли да глядели на свадебный поезд дивные большие волки в серебристых шкурах, а после будто в тумане растаяли.
Алексей и Аглая Ремезовы жизнь рука об руку прошли, много про их добрые дела люди говорили. Хорошо жили, дом со временем справили, детей пятеро народилось, ещё шестерых из сиротского дома взяли, всех подняли, всем хватило любви родительской и заботы. И всегда будто помогал им кто, всё у них в семье ладилось.
Алексей Ремезов иконы стал писать, до самого Петербурга весть о его работах дошла, свет от них шёл, благодать невидимая, словно сам Господь руку его вёл. Мастерскую при храме сделали, детей учил Алексей, кто талант имел. Оно ведь как – дал нам Господь великий дар – Жизнь. И его путями мы идём, вот только где свернуть – нам выбирать!
* * *
Старый лесник замолчал, закончилась история, которую его гость слушал затаив дыхание, не один вечер ожидая, когда управится дед Матвей со своими делами, да снова возьмётся за свою клюкарзу, и побежит рассказ, как ручеёк по камушкам. И вот дождался, завершилась история, только будто колокольным звоном со старой звонницы Петровской церквушки отдавалась она внутри…
- А знаешь ли ты, что бабка твоя родная в девичестве-то Ремезовой была? – прищурился дед Матвей, - Виш, как оно! Земля наша, вечная и благословенная, она духом сильна, и люди на ней живут такие. Вот и тебе открывается то, что другому, кто приехал сюда, и неведомо будет никогда, как он ни старайся. Недаром придумано – где родился, там и пригодился, потому как родная земля завсегда помогает тому, у кого душа чиста.
Старая лампа на столе чуть коптила, и Алексей подправил фитиль, а сам думал… Он ведь всегда знал, чувствовал с того первого дня, как привезла его моторка сюда, на заимку деда Матвея… Его это земля, чует он её силу, её дух! В каждом пригорке, в бору, в ветвях старых кедров слышит он ветер, и словно песни предков вплетаются в перекаты реки на старых порогах.
- А Катерина, дочка конюха Евлампия, мне самому бабкой приходится, - потирая усы, сказал дед Матвей, - Вот оно как, Ляксей. Ну, спи давай, завтра рано вставать, за Сиверкины валуны пойдём, проверим, что там деется.
Дунул дед Матвей, погасла лампа, впустив в избу давно разлившуюся за окном звёздную ночь. А Алексей уже спал, и снилась ему диковинная изба, на крыльце стояла девушка чудной красы, а рядом с нею сидел на ступеньке огромный волк в серебристо-белой шкуре.
От администратора канала:
Дорогие Друзья, рассказ "Пышонькина куколка" из цикла рассказов Алёны Берндт "Лесниковы байки", окончен. Сейчас на канале будет небольшой перерыв, а далее мы представим вам третий рассказ из этого цикла, он называется "Волчья тропа".
Все текстовые материалы канала "Сказы старого мельника" являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.