Феодосия любила свой московский дом. Все здесь было мило и о прошлой доброй жизни напоминало, когда каждый день радость приносил. Все время казалось: сейчас войдет дорогой супруг, по голове, словно девочку погладит и все проблемы враз убегут.
Порой застынет посреди зала и представляет. Только вот беда, никто не появится с шумом и не приголубит. Ни Глеб Иванович, ни батюшка... Да что там они, даже Мария Ильинична не поспешит свое хрупкое плечо подставить.
В сердце ничего нет. Одно только тягостное ожидание: не сегодня-завтра стрельцы придут да арестуют. Знает, государь давно это жаждет сделать. Лишь прежние заслуги ее супруга да ее верная служба покойной жене останавливают. Опять же недовольства других бояр боится. Знает, многие возмущаться начнут. Все-таки она не последний человек в их ряду. Однако думается, не долго подобное продолжаться будет. Ежели сам не захочет, рядом с ним есть. кто уговорит убрать ее подальше.
Боярыня устало прикрыла глаза и потерла тонкими пальцами веки. А ведь все так хорошо складывалось, думала, уступил Алексей Михайлович, решил смотреть на ее, как считал упрямство, словно на блажь обычную. Несказанно довольна была, когда в доме без каких-либо запретов удалось организовать своего рода небольшую обитель. Некоторое время вместе с ней в молитвах и постоянных постах обитали пять монахинь во главе со старицей Меланией, как и она, не пожелавших отказаться от прежней веры.
Тихо сновали по комнатам да коридорам, лишний раз боялись нос на улицу высунуть. Обычно встречались на общей молитве. Выстраивались в ряд и перед старыми дониконовскими иконами поклоны отбивали да молились по-прежнему. Лишнего слова громко промолвить боялись. Зато какая благодать в душах была!
Теперь все резко поменялось. Об общих молитвах забылось. Каждый сам по себе с Богом общался. Зато утро начиналось с рыданий и причитаний. Успокоить своих постоялиц у Феодосии Прокофьевны никак не получалось, хотя очень старалась. Терпеливо твердила — ежели сидеть спокойно и на Бога уповать, никто не тронет.
Говорила, а у самой сердечко, ох, как и екала. Пусть и хорохорилась привычно да подбородок высоко задирала, с подобной привычкой с детства расстаться не могла, кожей чувствовала — беда вот-вот грянет. И ладно коли только ее одну затронет, а коли пострадают те, кому приют дала? Нехорошо это, грешно! Но пуще всего за Ванечку беспокоилась. Что с ним станется? Кому сиротинушка нужен станет? Враз по миру пустят!
Именно поэтому, подумав немного, собрала своих сожительниц и приказала поскорее в путь-дорогу трогаться. На прощание расцеловала всех, дала немного денег, попросила молиться, чтобы Господь дал сил на испытание, которое ей уготовано выдержать.
А вскоре стало ясно — во время отправила гостей. Верные люди доложили: государь нехорошее удумал. Она и сама это чувствовала, особливо когда на пороге своего зятя Петюшку Урусова увидела. Пришел в сопровождении стрельцов, которые быстро все помещения проверили, убедились, что никого нет, и исчезли. А зятек остался и принялся уму-разуму учить.
Ох, как тут не возмутиться. Это ей его следовало вразумлять. Вся Москва гудит: до непотребности напиваться стал! Вот и сейчас перегаром дыхнул, да так сильно, что впору приказать соленый огурчик ей принести. Феодосия Прокофьевна и прежде его не особо жаловала из-за пристрастия к рюмке, а сейчас и вовсе внутри передернуло. Супруг был сторонником трезвого образа жизни, да и вера этого требовала... Вот и промолвила строго:
— Сколько пить можно?
Но кравчий усмехнулся. На его красном лице ясно читалось: за собой смотри. Без всякого смущения языком болтать принялся, словно помелом каким. Без всяких предисловий потребовал покориться государю и принять новые законы. Уверенный в своей правоте, говорил твердо. Однако Но как громко не глаголил, приметила в его взоре тревожный огонек.
Зятя своего прекрасно изучила — коли глаза бесстыжие отводит, явно обеспокоен чем-то. Видать и впрямь дело серьезно оборачивается… Едва Петечка уехал, села у окна и призадумалась: как теперь быть? Что делать? Знала, без нее злые люди Ванюшку по миру пустят… Так и видела, как руки загребущие к золоту тянутся. Мысли сии покоя не давали…
И тут словно солнышко в хоромах засверкало. Это поздним ноябрьским вечером, чтобы чужой взор не увидел, ее любимая сестра, княгиня Евдокия Прокофьевна Урусова. Единственный человек, кто от нее не отвернулся. К сожалению, в последнее время она, ссылаясь на хозяйственные дела, не часто навещала родственницу. Лукавила или впрямь занята была, боярыня особо не вникала. Ей достаточно было, что Дунечка ее не забывала да при встрече твердила:
— Будь моя воля, навсегда бы рядом с тобой поселилась!
Не скрывала: о муже не думает. Надоел настолько, что, если бы греха не боялась, давно бы на край света от него сбежала. И не подумаешь, что совсем недавно любила так, что кровь в жилах стыла.
— Все нежные чувства своей пьянкой вытравил, — признавалась откровенно молодая женщина, прижимая платок к глазам. — Боюсь, что сыновья, глядя на него, по его пути пойдут... Нет мне покоя!
Феодосия ее очень жалела. Знала это беда большая, когда муж пьет. Да только что поделать могла? Одно лишь оставалось: сочувствовать. Сестры с самого детства близки были. Матушка Анисья порой серчала:
— Как вы будете жить, когда придет пора замуж выйти!
Но в душе радовалась — хорошее семя после себя они с боярином оставят. Разве это не радость для отца и матери, когда дети так меж собой дружны? Родителей не станет, а они свои кровные связи не порвут! Друг за друга стеной станут...
Публикация по теме: Феодосия-Федора, глава 51
Начало по ссылке
Продолжение по ссылке