Я стою у окна и смотрю на мелкий дождь, который барабанит по карнизу. Капли сливаются в потоки и стекают вниз, как слёзы по моему лицу. Три дня... Всего три дня прошло с тех пор, как не стало Андрея. Тридцать пять лет вместе — и вдруг пустота. Словно кто-то вырвал часть меня и унёс с собой.
Квартира кажется непривычно тихой. Нет его шагов, нет скрипа кресла, когда он садится смотреть телевизор, нет звяканья ложечки о чашку, когда он размешивает сахар в чае. Только тишина и эхо моих собственных шагов.
— Мариночка, ты бы прилегла, — тихо говорит соседка Лида, которая пришла помочь с последними приготовлениями. — Лицо серое совсем. Третий день на ногах...
Я качаю головой. Лечь? Как я могу лечь, когда завтра похороны? Ещё столько нужно успеть, столько нужно сделать. Ритуальное агентство, поминки, документы... Господи, сколько всего этого навалилось.
— Спасибо, Лидочка. Я... я не могу. Не сейчас.
Лида вздыхает и уходит на кухню. Слышу, как она гремит посудой. Хорошая женщина. Единственная, кто по-настоящему поддерживает меня в эти дни.
А вот от родни мужа поддержки не дождёшься. Свекровь, Галина Степановна, даже не позвонила. Только прислала сына, Олега, который шепнул мне вчера в коридоре: «Мама сказала, чтоб ты на поминки много не тратила. Деньги ещё пригодятся».
Деньги... О чём они говорят? Я похороню Андрея так, как он заслуживает. А про деньги пусть не беспокоятся — никогда у них ничего не просила и не попрошу.
Из прихожей доносится звонок. Наверное, кто-то из коллег Андрея. Многие заходят, выражают соболезнования. Я иду открывать, на ходу вытирая глаза.
На пороге стоит Олег. Смотрит как-то странно, будто изучает. За его спиной — Галина Степановна. Впервые за три дня соизволила появиться.
— Здравствуй, Марина, — голос свекрови сухой, как всегда. — Мы поговорить пришли.
Я молча отступаю, пропуская их в квартиру. Почему-то сразу становится холодно. Предчувствие? Не знаю. Но что-то говорит мне: это не просто визит соболезнования.
Галина Степановна проходит в комнату, не снимая пальто. Олег идёт следом, пряча глаза. Я закрываю дверь и следую за ними, ощущая, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.
— Присядем, — говорит свекровь, и это звучит как приказ.
Мы садимся. Я — напротив них, через журнальный столик. Тот самый столик, который мы с Андреем купили двадцать лет назад, когда наконец-то смогли начать обставлять эту квартиру по своему вкусу.
— Похороны завтра, — начинаю я. — Я всё организовала...
— Мы не про похороны, — перебивает Олег. — Мама хочет поговорить о квартире.
Я замираю. О квартире? При чём тут квартира, когда Андрея ещё даже не похоронили?
— Видишь ли, Мариночка, — Галина Степановна никогда не называла меня так при жизни сына, и от этого фальшивого ласкового обращения мне становится ещё холоднее. — Эта квартира записана на меня. Всегда была записана на меня. Андрюша тут жил, потому что я разрешила. И тебя пустила. А теперь...
Она делает паузу, и я вижу, как Олег нервно барабанит пальцами по коленке.
— А теперь Андрея нет, — продолжает свекровь. — И я планирую отдать эту квартиру Олегу с семьёй. Им тесно в их однушке, а тебе одной зачем такая большая? Только пыль вытирать...
Я смотрю на неё и не верю своим ушам. Тридцать пять лет. Я прожила тут тридцать пять лет. Здесь каждый угол помнит нас с Андреем. Каждая вещь хранит наши общие воспоминания.
— Вы... вы просите меня съехать? — голос меня не слушается, получается какой-то сиплый шёпот.
— Не просим, — вступает Олег, глядя теперь прямо на меня. В его глазах что-то холодное, чужое. — Говорим, как будет. Документы мы уже подготовили. После похорон дадим тебе неделю собрать вещи.
— Неделю?! — я вскакиваю, не в силах больше сидеть. — Вы с ума сошли? Андрей ещё даже...
— Андрей мой сын, — отрезает Галина Степановна. — Был моим сыном. А теперь его нет. И тебе нет смысла тут оставаться. У тебя есть, где жить?
Я задыхаюсь от возмущения, от боли, от этой чудовищной несправедливости.
— Где жить? У меня нет другого дома! Я тридцать пять лет здесь прожила! Мы с Андреем вместе делали ремонт, вместе всё обустраивали...
— На мамины деньги, — усмехается Олег. — Не забывай это.
Это неправда. Мы с Андреем сами копили, сами всё делали. Его мать только изредка подкидывала деньги на день рождения сына. Но сейчас, в этот страшный момент, у меня нет сил спорить.
— Я никуда не уйду, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Это мой дом. Наш с Андреем.
Галина Степановна поднимается. Её лицо искажается гримасой то ли презрения, то ли раздражения.
— Нет, Марина. Это был дом Андрея, пока он был жив. А теперь это снова моя квартира. И я решаю, кто в ней будет жить.
Она достаёт из сумочки сложенный вчетверо лист бумаги.
— Вот документы. Собственник — я. Всегда была. И если ты не уйдёшь по-хорошему, нам придётся действовать иначе.
Я беру документ дрожащими руками. Смотрю — и действительно, квартира оформлена на Галину Степановну. Всегда была оформлена на неё. Андрей никогда не говорил мне об этом... Или говорил? Может, я просто не придавала значения? Столько лет прошло...
— После похорон поговорим, — Галина Степановна забирает бумагу и направляется к двери. — Олег проследит, чтобы всё прошло... цивилизованно.
Олег встаёт и идёт за матерью. На пороге оборачивается:
— И не вздумай растаскивать ценные вещи. Всё, что нажито на мамины деньги, остаётся здесь.
Дверь за ними закрывается, а я так и стою посреди комнаты, оглушённая, раздавленная. За окном дождь превратился в ливень, и теперь капли яростно стучат в стекло, словно хотят достучаться до моего сознания.
Завтра я буду хоронить мужа. А через неделю меня выгонят из дома, в котором прошла вся моя взрослая жизнь.
Ноги подкашиваются, и я опускаюсь на пол, прямо там, где стояла. И только тогда, в полной тишине пустой квартиры, я позволяю себе разрыдаться. По-настоящему, в голос. Оплакивая не только Андрея, но и всю свою жизнь, которая за три дня превратилась в руины.
Небо затянуло серыми тучами. Дождь, начавшийся вчера, так и не прекратился. Капли стучали по крышке гроба, по зонтам, по плечам людей, пришедших проводить Андрея в последний путь.
Я стояла, не чувствуя холода, не замечая влаги, пропитавшей моё тёмное пальто. Перед глазами всё плыло — то ли от слёз, то ли от усталости. Три бессонные ночи, бесконечные хлопоты и этот ужасный разговор вчера... Казалось, что всё происходит не со мной, что я наблюдаю за собой со стороны.
— Держись, Мариночка, — шепнула Лида, сжимая мой локоть. — Ещё немного.
По другую сторону от меня стояла Галина Степановна. Сухая, прямая, с окаменевшим лицом. Она не плакала. Только глаза блестели, но, возможно, это были отблески дождя. Рядом топтался Олег с женой — полной блондинкой с неприятно поджатыми губами.
Священник закончил службу. Начали опускать гроб. Этот момент... Этот страшный момент, когда земля принимает близкого человека. Я сделала шаг вперёд. Галина Степановна дёрнула меня за рукав:
— Не устраивай представлений. Веди себя достойно.
Я вырвала руку и подошла к краю могилы. Бросила горсть земли, глухо ударившуюся о крышку. Прошептала: «Прощай, любимый».
Всё. Конец. Тридцати пяти годам жизни — конец.
На поминках было немноголюдно. Коллеги Андрея — человек десять. Пара соседей. Мать с братом и его женой. Моя подруга Лида. И я. Я, которая механически разливала суп, резала хлеб, подавала компот.
Галина Степановна сидела во главе стола, принимала соболезнования. Говорила о сыне, о том, каким он был заботливым, как всегда оберегал её. Ни слова обо мне, словно я и не была женой Андрея все эти годы.
После третьей рюмки Олег стал громче, развязнее. Рассказывал какие-то истории из их с братом детства. Смеялся. А я смотрела на него и думала: как он может? Как может смеяться, когда брат лежит в сырой земле?
— Мариночка, тебе бы отдохнуть, — снова шепнула Лида, когда гости начали расходиться. — Может, ко мне поедешь? Не оставайся сегодня одна.
Я покачала головой. Мне нужно было побыть в нашей с Андреем квартире. Почувствовать его присутствие в последний раз. Или найти какие-то бумаги, доказательства... Я сама не знала, что именно искала.
Олег уехал последним, напомнив напоследок:
— Через неделю, Марина. И без фокусов.
Когда все ушли, я опустилась на диван. Тот самый, где мы с Андреем часто сидели вечерами, смотрели телевизор, обсуждали прошедший день. Сухие глаза жгло, но слёз уже не было. Только пустота и вопрос: что теперь?
Я встала и пошла в спальню. Открыла шкаф с вещами Андрея. Его рубашки, пиджаки, галстуки... От них ещё пахло его одеколоном. Я уткнулась лицом в рукав пиджака и замерла так на несколько минут. А потом начала методично перебирать содержимое карманов.
Ничего особенного — чеки, записки, карточки... И вдруг, в кармане старого пиджака, который Андрей не надевал уже несколько лет, пальцы нащупали сложенный вчетверо лист бумаги.
Я развернула его. Это была квитанция об оплате коммунальных услуг. Десятилетней давности. И оплачено на моё имя — Коваленко М.П.
Странно. Если квартира всегда принадлежала свекрови, почему квитанции приходили на моё имя? И почему я об этом забыла?
Я бросилась к старым бумагам. Где-то у нас хранились документы, квитанции за много лет...
Откровения и поиски правды
Утро третьего дня после похорон встретило меня головной болью. Я не спала почти всю ночь, перебирая старые бумаги, пытаясь найти хоть что-то, способное помочь мне защитить наш с Андреем дом.
К рассвету стол был завален документами — квитанциями, счетами, старыми записями. Картина постепенно прояснялась, но от этого становилось только горше.
Звонок в дверь раздался около десяти. На пороге стояла Лида с пакетом продуктов.
— Ты не открывала, я беспокоилась, — сказала она, проходя на кухню. — Да у тебя тут... — она замолчала, увидев разложенные по всему столу бумаги.
— Лида, ты помнишь, когда мы с Андреем делали ремонт в квартире? — спросила я, протирая усталые глаза.
— Конечно. Лет десять назад. Андрей тогда взял кредит, вы всё лето возились.
— И квартира... она всегда была записана на свекровь?
Лида поставила чайник и села напротив меня.
— Марина, ты что, не знала? Галина Степановна всегда этим хвасталась. Мол, она детям жильё обеспечила. Только разница была — Олегу дала однушку в собственность, а вам с Андреем — трёшку, но оформленную на неё.
Я покачала головой. Конечно, я знала, что изначально квартира принадлежала родителям Андрея. Но за тридцать пять лет, после стольких ремонтов, вложений... Я считала, что давно уже это наше с Андреем жильё.
— Помню, Андрей хотел переоформить документы, — продолжала Лида. — Году в двенадцатом или тринадцатом. Говорил, мать не возражает. Вы даже к нотариусу ходили, нет?
Смутное воспоминание шевельнулось в глубине памяти. Действительно, был такой разговор. Андрей собирал документы... А потом случился его первый инсульт, и стало не до того.
— Я думаю, у тебя есть права на эту квартиру, — Лида разлила чай. — Столько лет совместного проживания, общего быта. И вы ведь за всё платили сами. Тебе нужно к юристу.
— У меня нет денег на юриста, — я машинально отхлебнула горячий чай. — Наши сбережения почти все ушли на лечение Андрея в последние годы.
— Мой племянник Костя — адвокат, — Лида пододвинула ко мне тарелку с бутербродами. — Молодой, но толковый. Поговори с ним. Первую консультацию он даст бесплатно, я попрошу.
К вечеру я созвонилась с Костей. Голос у него был молодой, но уверенный.
— Приходите завтра с документами, какие есть, — сказал он. — Посмотрим, что можно сделать.
Ночь я снова не спала. Раскладывала по папкам найденные документы — квитанции об оплате коммунальных услуг за последние пятнадцать лет, все на моё имя. Чеки на строительные материалы для ремонта. Выписки из банка о погашении кредита, который мы брали на новую мебель и замену окон.
Наткнулась на старые фотографии. Вот мы с Андреем на фоне только что поклеенных обоев — счастливые, перепачканные клеем. Вот новая кухня — гарнитур, который я так долго выбирала. Вот ванная комната после ремонта...
Мы вложили в эту квартиру не только деньги, но и частичку души. А теперь меня хотят выставить, как ненужную вещь.
Утром я надела единственный приличный костюм, собрала документы и поехала к Костиному офису. Он оказался совсем молодым — лет тридцати, не больше. С умными глазами и цепким взглядом.
— Давайте разберёмся, — сказал он, раскладывая мои бумаги. — По закону, если квартира действительно оформлена на свекровь, то формально она имеет право...
— То есть, мне просто уйти? — перебила я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
— Я не сказал этого, — спокойно возразил Костя. — Давайте смотреть. За последние пятнадцать лет вы вложили в квартиру... — он быстро прикинул по чекам. — Около миллиона рублей? Это значительное улучшение жилищных условий. Плюс все платежи шли от вашего имени. Это уже аргумент. Самое интересное — вот эта квитанция, — он показал на тот самый документ, который я нашла в пиджаке Андрея. — Видите, здесь указано: «собственник — Коваленко М.П.». То есть, велась какая-то процедура переоформления.
Я сидела, боясь поверить. Неужели есть надежда?
— Нам нужно найти нотариуса, который работал с вами десять лет назад, — продолжал Костя. — И подать иск о признании права собственности на часть квартиры. Не на всю, но хотя бы на часть. Шансы есть. Небольшие, но есть.
— Мы не будем продлевать срок, — голос Олега звучал раздражённо. — Неделя прошла. Завтра я приеду с грузчиками.
Я крепко сжимала телефонную трубку. Прошла ровно неделя после похорон Андрея — неделя отчаянных поисков и бессонных ночей.
— Олег, я никуда не уйду, — мой голос звучал спокойнее, чем я ожидала. — У меня есть документы, подтверждающие мои права на часть квартиры.
— Плевать я хотел на твои бумажки! Документ о собственности один, и он у матери.
— Тогда увидимся в суде.
— В суде? — Олег расхохотался. — Ты серьёзно? Да у тебя денег на адвоката нет!
Я положила трубку, не дослушав. Руки дрожали, но не от страха — от решимости. Костя, молодой адвокат, племянник Лиды, вселил в меня надежду. Мы успели подать заявление о наложении запрета на операции с квартирой до решения суда.
Звонок в дверь раздался на следующее утро. На пороге стоял Олег с двумя крепкими мужчинами.
— Ну что, готова? — бросил он, не здороваясь.
— Я никуда не уйду. У меня на руках судебный запрет. Любые попытки выселить меня будут незаконными.
Олег побледнел. Такого поворота он явно не ожидал.
— Ты понимаешь, что затеяла? Мать сляжет от таких новостей. А мне нужна эта квартира, понимаешь? Мне!
— А мне нужен мой дом, — я старалась говорить твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Тот, который мы с Андреем создавали всю жизнь.
Через час позвонила Галина Степановна. Её голос дрожал от ярости.
— Ты решила по судам таскаться? Решила на старости лет мотать мне нервы? Я прокляну тебя!
— Я просто хочу справедливости, — я пыталась говорить спокойно.
— Нет никакого «мы с Андреем»! Андрея больше нет! А ты... ты просто приживалка, которую я терпела все эти годы!
— Я не приживалка. Я была женой вашего сына тридцать пять лет. И я имею право на часть того, что мы создали вместе.
Галина Степановна помолчала, потом произнесла неожиданно спокойным голосом:
— Запомни, Марина. Эту войну ты проиграешь. У меня есть деньги на хороших адвокатов. У меня есть влияние. А у тебя?
— У меня есть правда, — ответила я, сама поражаясь твёрдости своего голоса.
Вечером позвонил Костя. Сообщил, что первое заседание назначено через две недели. А пока мы должны найти нотариуса, который работал с нами десять лет назад.
После разговора я обошла квартиру, словно увидев её новым взглядом. Наш дом. Здесь каждая вещь хранила воспоминания. Фотографии на стенах — история нашей жизни.
Я должна бороться за это. Не только ради себя, но и ради памяти о нашей с Андреем жизни. И я буду бороться, даже если для этого придётся стать сильнее, чем я когда-либо была.