(рассказ основан на реальной истории)
Мобильник вибрирует в четвертый раз за ночь. Анна со стоном нащупывает телефон и щурится на экран — 3:17 утра. Снова отец.
— Пап, что случилось? — спрашивает она хриплым со сна голосом, хотя прекрасно знает ответ.
— Аня, забери ее. Я не могу больше, — голос отца звучит измотанно. — Она в отделении на Строителей. Опять без документов, пьяная в хлам.
— Бляха муха, снова? — Анна садится на кровати. — Третий раз за две недели?
— Третий, — отец делает паузу. — Если считать только полицию.
— Буду через полчаса.
Анна натягивает джинсы, кофту, собирает волосы в небрежный пучок. Ей двадцать пять, и последние пять месяцев она чувствует себя сорокалетней матерью двоих подростков, один из которых — её собственная мать.
Ирине Михайловне исполнилось сорок пять в октябре прошлого года. Двадцать лет в бухгалтерии, микрозаймы на мебель и «доллар-то всё растёт», абонемент в бассейн по вторникам и четвергам, курсы плетения и кройки. Анна выросла под мамино «допоздна не гуляй» и «сначала институт, потом мальчики». И вдруг — как подменили.
Дежурный в отделении полиции встречает Анну кивком — они уже знакомы.
— Как у тебя дела? — спрашивает он, кивая на скамейку, где сидит женщина с размазанной косметикой, в коротком блестящем платье, которое задралось выше середины бедра. – Сегодня ты забираешь?
— Сегодня я, — глухо отвечает Анна.
Мать поднимает голову. Глаза мутные, но что-то человеческое в них ещё теплится.
— Анечка! Доченька! А я тут... с этими... — она машет рукой в сторону полицейских. — Они меня... это... охраняют! Представляешь? Как я... важную птицу!
— Конечно, мам. Пойдём домой.
— Не хочу домой, — мать резко мрачнеет. — Там твой отец. Зану-у-уда. Поехали к Вике! У неё весело!
— Мам, четыре утра. Какая Вика?
— Моя лучшая подруга! — возмущённо отвечает Ирина и пытается встать, но заваливается обратно на скамейку. — Не то что эта дура Светка. Двадцать лет дружили, а она меня знаешь как назвала?! Сказала... сказала... что я скурвилась! Вот скажи, я скурвилась?
Анна молча помогает матери подняться.
***
— Мам, мы так не можем больше, — Анна сидит на кухне с матерью на следующее утро. — Ты понимаешь, что происходит?
Ирина выглядит ужасно — опухшее лицо, синяки под глазами, дрожащие руки. Но макияж почти свежий — даже со страшного похмелья успела подкраситься.
— А что происходит? — мать судорожно пьёт минералку. — Живём. Веселимся.
— Веселишься ты. А мы с отцом уже задолбались тебя по моргам и отделениям искать.
— Ой, началось, — Ирина закатывает глаза. — Сколько можно нудеть? Я всю жизнь для вас... для вас... — она не находит слов. — А теперь что, погулять нельзя?
— Мам, тебе сорок пять. Ты с работы уволилась. Кредитов набрала. Что происходит?
— Я СВОБОДНА! — внезапно кричит мать, стукнув чашкой по столу. — Понимаешь? Сво-бод-на! Двадцать лет в этой долбаной бухгалтерии! Двадцать лет каждый сраный день одно и то же! Циферки! Отчёты! «Ирина Михайловна, у нас опять проверка»! А дома что? Борщ вари, полы мой! И никакой, бляха, жизни!
Анна вздрагивает — никогда раньше мать так не материлась.
— Но у тебя же были подруги, танцы...
— Подруги? — мать хрипло смеётся. — Светка со своими разговорами про давление и новые сапоги? Или толстая Нинка с её вечным «мне бы похудеть»? Это не подруги, это... попутчики в электричке! А теперь у меня есть НАСТОЯЩИЕ друзья! Которые умеют жить! А не существовать!
— Это которые тебя спаивают и в клубы таскают?
— А тебе завидно, да? — мать внезапно подмигивает. — Что мамка твоя теперь интереснее живёт, чем ты?
Анна смотрит на неё с недоумением.
— Мне не завидно. Мне страшно.
— Страшно ей, — мать фыркает и встаёт, пошатываясь. — Тебе не понять.
Она уходит в комнату, громко хлопнув дверью.
Через пять минут в прихожей слышится возня. Анна выходит и видит, как мать наряжается в короткую юбку и блузку с глубоким вырезом.
— Ты куда?
— К Вике. Она меня понимает.
— В таком виде? Мам, на улице ноябрь.
— Дай денег, — игнорирует вопрос мать.
— Нет.
— Как это нет? Я твоя мать!
— Та мать, которую я знала, не просила бы денег на выпивку.
Ирина смотрит долгим, тяжёлым взглядом. Потом неожиданно бьёт кулаком по стене.
— Да пошли вы все нафиг! Сдохните тут в своей правильности!
Она хватает с тумбочки в коридоре отцовский кошелёк и вытряхивает его содержимое.
— Ты что творишь?! — Анна пытается перехватить её руку.
— Руки убери! — визжит мать. — Я ещё не настолько опустилась, чтоб у меня деньги отбирали!
Входная дверь хлопает. Анна остаётся одна в пустой квартире.
— Пап, так не может продолжаться, — Анна сидит с отцом в кафе недалеко от его работы. — Нужно что-то делать.
Сергей выглядит постаревшим, осунувшимся. Морщины, которых Анна раньше не замечала, прорезали его лицо.
— Что ты предлагаешь? — устало спрашивает он. — Привязать её? Запереть дома?
— Может, врачей? Психологов?
Отец горько усмехается.
— Она послала их матом, когда я попытался. Сказала, что это я сумасшедший, а у неё просто «новый этап жизни».
— Как думаешь, откуда это взялось?
Сергей долго молчит, крутя в руках чашку кофе.
— Знаешь, — наконец говорит он, — я думаю, она всю жизнь этого боялась. Стать никому не нужной. Состариться. Твоя бабушка только о своих болячках и говорила? Ира смотрела на неё и клялась, что никогда такой не будет. А тут сорок пять... Вроде ещё молодая, а уже не та. И климакс этот чёртов. Гормоны.
— Гормонами изменения личности не объяснишь.
— А где ты видела изменения личности? — отец смотрит ей прямо в глаза. — Она всегда была эмоциональной, резкой. Просто держала себя в рамках. А теперь эти рамки слетели. Остался голый нерв.
Анна вспоминает мать — сдержанную, всегда аккуратную, с этим её фирменным «что люди подумают».
— Но эти новые друзья... Эта Вика.
— Я виделся с ней, — отец кривится. — Крашеная, хабалистая, шумная. Но, знаешь, в чём-то она даже искренняя. Живёт, как хочет, никого не слушает. Ирине, видимо, этого и не хватало.
— А нам что делать?
— Не знаю, дочь, — Сергей трёт переносицу. — Не знаю. Я пытался поговорить, но... Мы женаты двадцать семь лет, а сейчас я будто с чужим человеком живу.
***
Анна выходит из магазина и замирает. Через дорогу, в кафе с безвкусной выгоревшей вывеской, сидит её мать. Рядом — ярко накрашенная женщина лет сорока — видимо, та самая Вика. Анна быстро пересекает дорогу и останавливается у открытого окна кафе. Голоса отчётливо слышны.
— ...и чё они от тебя хотят? — говорит Вика, закуривая.
— Сама не понимаю, — мать выглядит почти нормально, только глаза блестят слишком ярко. — Всю жизнь для них... А как себе что-то захотела — так сразу «мама, ты сошла с ума».
— Они просто завидуют, — уверенно кивает Вика. — Особенно дочка твоя. Ей двадцать пять, а она старуха. Работа-дом, дом-работа. Ни мужиков, ни праздника в жизни.
— У неё парень есть, — неуверенно замечает Ирина.
— И чё? — Вика фыркает. — Это не жизнь. Вон, я после развода пять лет рыдала, а потом поняла — нахрен всё. Живу как хочу. И ты правильно делаешь, что оторвалась.
Мать улыбается, но как-то неуверенно.
— Слушай, я тут подумала... может, мне кредит закрыть? Там уже приличные деньги набежали...
Вика смотрит на неё с лёгким презрением.
— А жить на что будешь? На зарплату мужа? Или устроишься опять за копейки горбатиться? Тебе сейчас главное — себя найти. А деньги... Деньги всегда будут. Возьмёшь ещё кредит.
— Ну, не знаю...
— Зато я знаю, — Вика накрывает её руку своей. — Слушай, тут такая тема нарисовалась... Егор — ну, диджей тот, помнишь? — у него друг есть. Бизнесмен. В возрасте, но при бабле. Одинокий. Давно бабу нормальную ищет.
— И что? — не понимает Ирина.
— Да ты ему понравилась! В клубе, когда ты танцевала, он тебя заприметил. Хочет познакомиться поближе.
— В смысле, познакомиться? — мать нервно смеётся. — Это то о чём я думаю?
— Ну для начала поужинать. А там как пойдёт. Он не жадный. Любит женщин баловать. Подарки, рестораны...
Мать долго молчит. Потом тихо спрашивает:
— Ты предлагаешь мне... с ним за деньги?
— Фу, как грубо, — морщится Вика. — Никто тебе не платит. Просто... встречаешься с мужиком, который не жлобится. Не то что твой этот... бухгалтер.
— Инженер, — машинально поправляет мать. — Он инженер.
— Да какая разница, — Вика отмахивается. — Тебе нужно новую жизнь строить. А для этого нужны средства. Он даст тебе пятьдесят тысяч просто за ужин. А там... сама решишь.
Ирина смотрит в чашку.
— Я... я подумаю.
— Думай быстрее, — Вика допивает кофе. — Он не будет долго ждать, у него вариантов много.
Мать молчит, теребя салфетку. Лицо у неё странное — будто она только что проснулась после долгого сна и не понимает, где находится.
— Мне нужно в туалет, — говорит она, поднимаясь.
Анна быстро отходит от окна и сворачивает за угол. Внутри всё кипит от услышанного.
— Простите, но у вас проблемы посерьёзнее, чем кризис среднего возраста, — говорит Михаил, молодой психолог с дополнительной специализацией по наркологии. — То, что вы описываете, похоже на острую реакцию дезадаптации с элементами аддиктивного поведения.
Они сидят втроём в его кабинете — Анна, отец и Михаил. Добиться встречи было непросто — очередь к хорошим специалистам расписана на месяцы вперёд.
— То есть, она... больна? — осторожно спрашивает Сергей.
— Не совсем так, — психолог задумчиво постукивает ручкой по столу. — Скорее, она нашла неадаптивный способ решения внутреннего конфликта. Судя по вашему рассказу, ваша жена всю жизнь жила «как надо» — работа, семья, социально одобряемые хобби. И, возможно, копила внутреннее недовольство, которое не могла или не умела выразить.
— Но почему именно сейчас? — спрашивает Анна. — И почему так... радикально?
— Возраст, гормональная перестройка — это триггеры. А радикальность... — он делает паузу, — это компенсация. Чем дольше человек подавляет части своей личности, тем сильнее они вырываются, когда находят выход. Как пружина.
— И что нам делать? — в голосе отца сквозит отчаяние.
— Первое — оценить степень опасности. Если она употребляет не только алкоголь, но и наркотики...
— Мы не знаем, — признаётся Анна.
— Нужно проверить. В любом случае, без её согласия мы мало что можем сделать. Попробуйте организовать встречу. Не нравоучение, не ультиматум — именно разговор. Вы должны донести до неё, что вы не враги ей. Что вы понимаете её желание изменить жизнь. Но эти конкретные изменения разрушают её и вас.
— Она считает, что мы ей завидуем, — горько усмехается Анна.
— Тогда скажите ей, что вы не против её желания жить иначе. Вы против конкретных поступков — пьянства, долгов, сомнительных знакомств. Дайте ей понять, что можно измениться, не разрушая себя.
Мать не появлялась дома три дня. Вернулась на четвёртый — непривычно тихая, с синяком на скуле, наспех замазанным тональным кремом.
— Мам, нам надо поговорить, — Анна ждёт её в гостиной.
— Не сейчас, — глухо отвечает Ирина, направляясь в спальню.
— Сейчас, — твёрдо говорит Анна и идёт следом. — Хватит бегать.
Мать устало опускается на кровать.
— Ну говори, — она снимает туфли, морщась.
— Мы не будем тебя останавливать, — начинает Анна, тщательно подбирая слова. — Если ты хочешь изменить свою жизнь — это твоё право. Но то, что происходит сейчас — это не изменения. Это стремление на дно.
— Будешь читать мне мораль? — в голосе матери звучит усталость, но не злость.
— Нет. Хочу рассказать, что я узнала.
Анна делает глубокий вдох.
— Я слышала ваш разговор. Про «бизнесмена», который тебе «за ужин» заплатит.
Мать вздрагивает и отводит взгляд.
— Это не... всё не так...
— А как? Мам, посмотри на себя, — Анна садится рядом. — Синяки, круги под глазами. Ты счастлива?
Ирина молчит.
— Я видела тебя с Викой. У тебя был такой взгляд... будто ты проснулась и не понимаешь, где ты и что делаешь.
— Я просто... я хотела... — мать внезапно начинает плакать, размазывая тушь по щекам. — Я не хотела быть как бабушка. Старой, больной, никому не нужной... я так её боялась... эту старость...
— Мам, тебе сорок пять. Какая старость?
— Ты не понимаешь! На работе девочки новые, по двадцать пять. Смеются, болтают про свои тусовки... А я что? Борщи да отчёты? А потом пенсия и всё? Я пыталась с ними... быть как они... А эта Вика... она сказала, что я ещё молодая, красивая... что я могу всё...
— И предложила тебе стать ... — Анна осеклась продолжать.
— Нет! — мать вскидывается. — Не так... просто... познакомиться с мужчиной...
— И встречаться— Нет! с ним за деньги. Называй как хочешь.
Ирина закрывает лицо руками.
— Я не смогла. Он... мы поужинали, а потом в машине... он хотел... а я не смогла. Он разозлился, схватил меня. Отсюда синяк.
— Боже, мам, — Анна порывисто обнимает её. — Почему ты не позвонила?
— Стыдно было. Перед вами. Перед собой.
Они долго сидят молча. Потом мать тихо спрашивает:
— Что теперь?
— Теперь мы поговорим. Все вместе. Ты, я, папа. Возможно, с психологом.
— Думаешь, я псих?
— Нет. Думаю, тебе нужна квалифицированная помощь.
* * *
Они сидят на кухне втроём — Анна, мать и отец. За окном идёт снег. Ирина выглядит бледной, осунувшейся. Но глаза ясные — первый раз за много месяцев.
— Я не знаю, как это получилось, — тихо говорит она. — Будто что-то щёлкнуло... и понеслось. Как будто кто-то другой внутри проснулся. И я ему позволила...
— Почему ты не сказала, что тебе плохо? — спрашивает Сергей.
— А что я могла сказать? «Мне сорок пять, и я боюсь, что никогда не жила?» — она горько усмехается. — Вы бы не поняли.
— Мы бы поняли, — Анна берёт её за руку. — Мы семья.
— Я не знаю, что со мной будет дальше, — в голосе матери звучит страх. — Я всё ещё чувствую... это внутри. Эту тягу. Куда-то бежать, что-то менять... Я не хочу возвращаться в офис. Не хочу снова эти отчёты, эти цифры...
— Тебе и не нужно, — говорит отец. — Ты всегда любила танцы. И эти твои поделки. Может, стоит попробовать этим заняться серьёзнее?
— В сорок пять? — мать смотрит с сомнением.
— А почему нет? — пожимает плечами Сергей. — Люди в шестьдесят бизнес с нуля начинают. Если уж ты хочешь что-то менять — меняй. Но не так, чтобы себя и семью разрушать.
Мать задумчиво смотрит в окно.
— Мне надо подумать. Всё так... запуталось.
— А эти кредиты? — спрашивает Анна.
— Я их закрою, — неожиданно твёрдо говорит мать. — Продам свои украшения. Заработаю. Но закрою.
Они пьют чай в тишине. Впервые за долгие месяцы это не напряжённое молчание, а что-то похожее на перемирие.
— Я не знаю, смогу ли я...измениться обратно, — вдруг говорит Ирина. — Стать прежней.
— А нужно ли? — задумчиво спрашивает Анна. — Может, дело не в том, чтобы стать прежней или новой. А в том, чтобы найти что-то своё. Настоящее.
Ирина смотрит на дочь долгим взглядом.
— Ты когда успела стать такой мудрой?
— Когда начала забирать тебя из полиции, — Анна неожиданно улыбается.
Мать вздрагивает, но потом тоже чуть улыбается.
— Мне стыдно.
— Это хорошо, — говорит отец. — Стыд — это уже шаг.
За окном продолжает идти снег. Тихо тикают часы на стене. Завтра будет новый день, и никто не знает, что он принесёт. Ирина смотрит на свои дрожащие руки и думает, что впереди долгий, трудный путь. Сможет ли она его пройти? Найдёт ли себя? Или сорвётся снова, в водоворот саморазрушения?
Она не знает. Она больше ни в чём не уверена.
Но сегодня она дома. И это положительное начало.
ПОДДЕРЖАТЬ КАНАЛ И АВТОРА
ВАМ ПОНРАВИТСЯ