(рассказ основан на реальных событиях)
Михаил сидел напротив, барабаня пальцами по потертому клеенчатому столу. Алина чувствовала, как по спине стекает противный холодный пот. Старая кухонная лампа с треснувшим абажуром бросала желтоватый, болезненный свет на их лица, обнажая каждую морщинку, каждый шрам памяти. Они были похожи и не похожи одновременно: Михаил — грубый, угловатый, с резкими движениями бывшего заводского рабочего, Алина — более хрупкая, но с той же стальной жесткостью в глазах, которую выковала долгая война с обстоятельствами.
— Ты чего молчишь? — прорычал брат. — Опять за старое?
Алина медленно подняла глаза. В них застыла какая-то звериная усталость. Не слабость — нет. Скорее безысходность человека, который слишком много видел и передумал. Она помнила каждый удар, каждое унижение, каждую ночь, когда они с Михаилом жались друг к другу в холодной комнате, слушая пьяные крики матери и отчима.
— Я помочь хочу, — тихо сказала она. — Она же наша мать.
— Наша? — Михаил хмыкнул, и в этом хмыке было столько яда, что даже старый закопченный чайник на плите, казалось, содрогнулся. — Твоя, ну-ну? Та еще "мать" была. Помнишь, как она нас... — он осекся, не договаривая. Но Алина и так знала продолжение.
Позади них тянулась типичная кухня коммунальной квартиры эпохи затянувшегося Советского Союза: облупленные стены, на которых въелись следы десятилетий чужих судеб, старый газовый котел, который периодически шумел, как паровоз в последнем рейсе, и въевшийся запах чужих жизней — смеси дешевых духов, махорки и застарелой человеческой обиды. Алина помнила каждый сантиметр этого пространства. Здесь она выросла. Здесь же её унижали, избивали, здесь же она научилась выживать — не просто жить, а именно выживать, как уличный котенок, которого постоянно пинают, но который упрямо лижет раны и продолжает идти вперед.
Нина, их мать, опустилась на самое дно еще лет пятнадцать назад. Алкоголизм разрушил не только её жизнь, но и жизни всех, кто был рядом. Её муж Олег, отчим Алины и Михаила, был не лучше — пьяница и дебошир, который считал нормальным бить жену и детей ремнем так же естественно, как дышать. В их мире насилие было такой же обыденностью, как утренний чай или очередная получка, которую муж тут же пропивал в ближайшем баре.
— Слушай, — Михаил наклонился вперед, и стул под ним противно скрипнул, словно солидаризируясь с его яростью, — зачем ты это хочешь сделать? Зачем хочешь её в свою квартиру притащить? После всего, что было? После того ада, который она нам устроила?
Алина молчала. В её глазах плескалась целая буря воспоминаний. Детство, нашпигованное криками, запахом перегара и звуками ударов. Школа, где одноклассники шептались за спиной, обсуждая её семью — неблагополучную, страшную, из которой не хотели бы родиться даже крысы. Стыд, который она носила внутри себя годами, как какую-то болезненную татуировку, что выжжена прямо под кожей.
— У неё же здоровье совсем плохое, — тихо сказала Алина. — Врачи говорят — инсульт может случиться в любой момент. Лечение нужно и уход.
Михаил откинулся на стуле, скрестил руки, и весь его вид кричал: "Мне плевать". Но Алина знала брата насквозь. За этой показной жесткостью пряталась та же боль, что и у неё.
— И что? — процедил он. — Забыла, как она нас бросала? Как приводила этих… мужиков? Как Олег нас постоянно лупил?
— Я не забыла, — глухо ответила Алина. — Совсем не забыла.
Её дочь Златаслава не знала этой истории. Никогда не видела бабушку. И, наверное, к лучшему. Потому что история их семьи — это клубок из боли, предательства и какой-то дикой, животной любви, которую невозможно объяснить логикой. Любви, которая существует вопреки всему — вопреки ударам, криками, предательствам.
Михаил вдруг замолчал, достал помятую пачку сигарет. Дешевые, непонятного производства, от которых за версту несло химией и безысходностью. Алина поморщилась — знакомый запах детства, когда отчим Олег вечерами курил на кухне, пропитывая весь воздух удушливым дымом и атмосферой агрессии.
— Хочешь? — брат протянул сигарету.
— Бросила курить лет десять назад, — холодно ответила Алина.
Он хмыкнул. Прикурил. Первая затяжка — глубокая, с каким-то звериным наслаждением. Словно доказательство себе, что выжил. Что выкарабкался.
— Помнишь, как она впервые привела Олега? — вдруг спросил Михаил. — Мне тогда четырнадцать было. Тебе — десять.
Алина промолчала. Но глаза… глаза стали стеклянными. Будто провалились куда-то далеко, в те самые проклятые восьмидесятые, когда семья — это была не опора, а проклятие.
Нина тащила здоровенного мужика с перегаром, в грязной майке и с наколками. Михаил сидел у окна, зажав уши. А маленькая Алина жалась в угол, обхватив коленки. Олег даже не смотрел на детей — как на мебель. Пропитанную страхом мебель.
— Ты чего хочешь-то? — Михаил выбил пепел прямо на пол. — Что, жалеешь её?
— Не знаю, — честно призналась Алина. — Просто не могу по-другому. Она же мать.
Брат истерически рассмеялся. Таким надрывным, звериным смехом, от которого становилось не по себе.
— Мать? — передразнил он. — Мать детей не пропивает. Не пускает в дом алкашей. Не позволяет их избивать.
Алина знала: он прав. Каждое его слово — правда. Но внутри что-то щемило. Какая-то последняя, затаившаяся надежда. Что люди могут меняться. Что можно простить.
— Я хочу, чтобы Златаслава хоть раз увидела бабушку, — тихо сказала она. — Пока не поздно.
Михаил замер. Сигарета дымилась, превращаясь в пепел. И в его глазах что-то дрогнуло. Может — жалость. Может — воспоминание.
Воспоминания нахлынули внезапно. Алина смотрела на брата, но видела совсем другое. Серый питерский двор с облупленными подъездами. Пьяную мать, которая орет что-то матом. Олега, который валяется на диване и требует водки. Михаил — подросток с горящими глазами ненависти. И она — напуганная девчонка, которая научилась быть невидимкой.
— Ты помнишь, как я в техникум поступал? — вдруг спросил Михаил.
Алина кивнула. Помнила каждую деталь.
— Мать тогда неделю не просыхала, — продолжал брат. — Олег как раз очередную работу потерял. А мне документы собирать надо. На стипендию рассчитывал. Последний шанс вырваться из этой задницы.
Он замолчал. Сжал кулаки так, что костяшки побелели.
— Я тогда у соседки Валентины денег занял. На дорогу. Она добрая была, старая уже. Сжалилась. А мать? Мать даже не знала, что я документы готовлю.
Алина придвинулась ближе. Михаил редко говорил о прошлом. Обычно запирался в себе — как крепость, которую невозможно взять штурмом.
— Накануне экзаменов Олег устроил дебош, — продолжал он. — Всю посуду перебил. Я документы прятал от него — чтоб не порвал случаем. А мать пьяная на кухне спала. В блевотине.
В его голосе появились металлические нотки. Боль. Унижение. Годами придушенное молчание.
— Я тогда понял: если не уйду — путь один у меня. Стану как они.
Алина положила руку брату на плечо. Впервые за много лет. Михаил дернулся было, но не отстранился.
— Мы выжили, — тихо сказала она. — Выжили, несмотря ни на что.
— Выжили, — эхом отозвался брат. — Только ценой чего?
Алина достала старый мобильный. Потрескавшийся корпус, разбитый экран. Нашла номер матери.
— Я поеду, — сказала она. — Сама.
Михаил прищурился:
— И после всего что она для нас делала, ты не передумаешь?
— Именно поэтому, — отрезала Алина.
Дорога до окраинного района, где доживала свой век Нина, заняла час. Типичный спальный район с пятиэтажками, заросшими травой дворами и пьяными компаниями около подъездов. Алина помнила эти места как свои пять пальцев. Каждую трещину в асфальте. Каждую скамейку, где они с братом когда-то прятались от пьяного дебоша.
Квартира матери встретила затхлым запахом мочи, старых лекарств и безнадежности. Нина лежала на диване — сморщенная, почти высохшая женщина, от которой осталась только кожа да кости.
— Мам, — тихо позвала Алина.
Та повернула голову. Глаза — мутные, словно застиранное старое белье.
— Опять ты, — прохрипела Нина. — Чего припёрлась?
В её голосе — столько презрения и усталости, что Алина почувствовала: эта женщина давно уже не мать. Просто биологический объект, случайность.
— Врачи говорят, у тебя здоровье требует лечения. Инсульт будет, если лечиться не будешь.
Нина хрипло рассмеялась:
— Давно пора. Устала я.
Алина огляделась. На стене — старая фотография. Молодая красивая женщина. До водки. До Олега. До всего, что случилось потом.
— Я заберу тебя, — вдруг сказала она. — В свою квартиру.
Нина замерла. Впервые за весь разговор в её глазах появилось что-то живое. Не то удивление. Не то страх.
— Зачем? — прошептала она.
— Потому что ты — моя мать, — ответила Алина.
Михаил узнал о решении через день. Приехал в квартиру Алины, где уже устроилась Нина, — мрачный, как туча перед грозой.
— Ты офигела? — с порога начал он. — Она же тебе всю жизнь испоганила!
Мать сидела в углу, завернувшись в старый шерстяной плед. Похудевшая, ссохшаяся, с глазами затравленного животного. Алина молча накрывала на стол. Её десятилетняя дочь Златаслава косилась на незнакомую бабушку с каким-то болезненным любопытством.
— Чаю? — спросила Алина.
— Водки, — буркнула Нина.
— Не дождешься, — отрезала Алина.
Михаил смотрел на происходящее, как на какой-то сюрреалистический спектакль. Его сестра, которую он считал самым жестким человеком на свете, теперь возилась с матерью, как с малым ребенком.
— Ты что, всерьез думаешь, что можно всё исправить? — процедил Михаил. — После стольких лет?
— А что, по-твоему, делать? — Алина вытерла руки о передник. — Бросить? Как когда-то бросили нас?
Златаслава тихонько ёрзала за столом. Чувствовала напряжение, висевшее в воздухе, как удушливый смог. Она знала истории о бабушке урывками. Мать никогда не рассказывала подробностей.
— Ты представляешь, что она натворила? — Михаил ткнул пальцем в сторону Нины. — Помнишь, как она нас Олегу на растерзание отдавала? Как пропивала последнее?
Нина молчала. Опустила глаза.
— Я знаю, — тихо сказала Алина. — Всё помню. До последней детали.
В её голосе было что-то такое, от чего Михаил замолчал. Не то чтобы смирился. Просто понял: сестра приняла решение. И никакие уговоры её не остановят.
Златаслава вдруг подошла к бабушке, протянула руку и — неожиданно — погладила по седым волосам.
— Бабушка, а ты печенье любишь?
Ночью Алина не спала. Сидела на кухне, курила — впервые за много лет. Пепельница — старая, еще из родительской квартиры. Михаил присылал гневные сообщения. "Ты с ума сошла", "Она не заслуживает прощения", "Ты предаешь нашу память".
Но разве можно предать то, чего больше нет?
Нина храпела в соседней комнате. Тяжело, с хрипом. Алина вспоминала детство. Помнила каждый удар. Каждое унижение. Помнила, как мать была красивой. До водки. До Олега. До всего, что случилось потом.
Златаслава спала в детской. Девочка приняла бабушку удивительно спокойно. Словно чувствовала — здесь что-то большее, чем просто семейная драма.
Утром позвонила подруга Алины — Валентина, врач из поликлиники.
— Привезла-таки? — спросила она. — Рискованно.
— Не могу иначе, — ответила Алина.
— По-человечески, правильно, — вдруг сказала Валентина. — Но я бы, наверное, так не смогла.
Алина промолчала.
Мать проснулась около полудня. Растерянная, словно впервые за много лет попала в незнакомое место. Алина налила ей чая. Поставила таблетки.
— Зачем? — спросила Нина. — Зачем я тебе?
— Потому что ты — моя мать, — ответила Алина. — Несвятая. Но моя.
Неделя за неделей. Нина медленно приходила в себя. Хороший уход и полноценное питание делали своё дело. Михаил по-прежнему не принимал решение сестры, но звонил. Редко. Сухо.
Однажды Златаслава притащила из школы альбом по рисованию. Села рядом с бабушкой.
— Хочешь, я тебе рисунок покажу? — спросила она.
Бабушка Нина кивнула. Девочка развернула лист. На нем был дом. Кривой, детский. Но с огоньками в окнах. И солнцем над крышей.
— Это наш дом, — объяснила Златаслава. — Мы его нарисовали в классе. Там внутри я, мама, дядя Миша и ты. Это вся наша семья.
Нина вдруг всхлипнула. Тихо. Бeз слов. Алина, услышав, замерла в коридоре.
Что такое прощение? Можно ли простить годы насилия? Унижений? Предательства? Или прощение — это не про справедливость. Просто про человечность.
Прошло два месяца. Нина начала ходить. Медленно, опираясь на трость. Алина водила её по поликлиникам, сдавала анализы. Михаил присылал деньги — молча, переводом на карту.
В один из декабрьских вечеров, когда за окном кружил первый снег, Нина вдруг сказала:
— Прости меня.
Алина мыла посуду. Остановилась. Повернулась.
— За что конкретно? — спросила она.
— За всё, — прошептала Нина. — За детство. За Олега. За водку.
Златаслава играла в соседней комнате. Её звонкий смех иногда врывался в тишину. Алина смотрела на мать — ту, которую ненавидела всю жизнь. И вдруг поняла: ненависть — это тоже форма привязанности.
— Я не прощаю, — сказала Алина. — Просто принимаю.
Нина кивнула. Слёз не было. Просто понимание. Между женщиной, которая была плохой матерью. И дочерью, которая научилась быть сильнее обстоятельств.
ВАМ ПОНРАВИТСЯ