Продолжение воспоминаний Николая Ивановича Андреева
Апреля 11-го дали нам приказ из полкового штаба, чтобы собираться к полку, в Звенигород, оттуда "неизвестно куда поход". Вот полк (здесь 50-й егерский полк 27-й дивизии) собрался в Звенигороде. Сей городок местом положения очень приятен, с множеством гор и холмов. Городничий (старик) весельчак и проказник, к тому же хлебосол и псовый охотник.
Недолго пробыли мы в штабе, выстроился полк, отслужили молебен, и нам объявили "поход в Гродненскую губернию, в город Новогрудок, на постоянные квартиры". Я постичь не могу, как мало знали мы и начальники наши, которые имели в Москве и Петербурге родство и связи; но никто из них, и мы тоже, не знали, что "идем на кровавую брань", тогда как объявили "поход нам на постоянные квартиры".
Наполеон, собрав полки всей Европы, был уже в Дрездене, окруженный всеми монархами Европы, исключая нашего, английского, шведского и турецкого, и уже шел против России!
Полковник (здесь Николай Гаврилович Назимов), подозвав меня, спросил, "имею ли я лошадь, как необходимость адъютанта". Я ему сказал, что "лошади нет, да и денег, одна полтина серебром". Он тотчас дал мне свою лошадь с седлом и 100 рублей, в счет будущего жалования. Вот я снаряжен и полк выступил. Что это были за полки нашей дивизии, то таких теперь, не выберешь и из целого корпуса гренадеров!
Мы проходили Можайск, Гжатскую пристань, Вязьму, Смоленск и частью Минской губернии, не воображая, что через два месяца, будем на сей кровавой дороге, устланной трупами человеков!
Поход был единообразный, довольно приятный. Когда вступили в Белоруссию и Литву, все для меня было ново, все занимало, и наконец, достигли мы места назначения, Новогрудка. По прибытии туда, отправили квартирьеров занять квартиры для двух батальонов, 3-й же батальон, на походе в Могилевской губернии, был отделен от нас, отошел с обозом, сдан был майору на законном основании и пошел в крепость Бобруйск, как нам сказали, будто для работы, а при полку были 1-й и 3-й батальоны.
В ночь прихода нашего, приехал курьер от князя Петра Ивановича Багратиона с предписанием, чтобы "полки наши к утру были готовы присоединиться к его армии", и тогда мы узнали, что "у нас война с французами". До того времени никто не знал.
В ночь послали верховых, на обозных лошадях, вернуть квартирьеров, и утром мы были в действующей армии. Шли очень скоро, потому что неприятель шел за нами в 10 верстах. Как "снег на голову" было для всех нас.
Мы присоединились к армии под названием 2-й. Полки большей частью были вышедшие из Турции, где недавно Кутузов заключил мир с турками. Были 12, 24 и 2-я гренадерские дивизии. Последняя была отличная, старые солдаты-усачи, их можно сравнить с гвардией 1805 и 1807 годов; после, я подобных полков, не видал ни одной роты и в гвардии.
Были у нас Ахтырский гусарский, Александровский, Литовский уланский. Первым командовал Ларион Васильевич Васильчиков, а последним Тутолмин (Дмитрий Федорович), и Владимирский уланский, весьма дурной полк. Мы шли так скоро, что нередко делали 70 верст в сутки, не имея времени сварить кашицы солдатам, часто навешивали котлы, разводили огни и в мгновение варку убирали, выливали наземь и продолжали ретироваться.
Было начало июня, жар нестерпимый. Мы несколько раз переправлялись через Неман в Могилевской губернии. В больших лесах бывали пожары, зрелище ужасное, для нас трудное и опасное для артиллерии. По дороге, обе стороны были в огне. Как нас Бог пронес, это непостижимо. Ретирада наша была изнурительная, но отсталыми нашими, неприятели, не воспользовались. Всякий спасал себя и не отставал.
Я, частный офицер, не зная плана похода, не мог видеть, почему мы, одну и ту же реку Неман, переходили на понтонных мостах довольно часто и иногда с трудом, но о сем известно было князю, нашему главнокомандующему. Под местечком Миром была первая свалка у кавалеристов; начали казаки и кончили Александровский и Ахтырский гусарские полки, где последний отличился храбростью.
После, мы почти бежали, получив известие, что "наши дерутся в Могилеве на Днепре": корпус генерала от кавалерии Николая Николаевича Раевского, где отличился дивизионный начальник генерал-майор Паскевич (Иван Федорович). Мы, хотя и прошли 70 верст в сутки и, подходя к Могилеву, слышали близко выстрелы, но они уже были последние, и мы не поспели в дело.
Мы, или армия наша, была отрезана от первой Барклая де Толли, сильнейшим противу нас неприятелем; но гений ученика Суворова, незабвенного князя Петра Ивановича Багратиона вывел нас из беды и, по трудной ретираде, окруженный со всех сторон, он вывел армию свою и соединился под Смоленском с 1-й армией. Хвала тебе, герой бессмертный!
Полк наш расположился у стен Смоленска. Первая армия была близ города, на той стороне Днепра. Пробыв три дня, обе армии пошли за Днепром, и наша дивизия назначена в отдельный отряд к городу Красному, куда и пришли на другой день и расположились около биваками; с нами был Харьковский драгунский полк и два полка казаков, Грекова и Комисарова.
Драгунами командовал полковник Юзефович. Наш, один Виленский полк, из дивизии, остался в Смоленске, для занятия караулов, у нас было только 5 полков пехоты. На другой день утром генерал Неверовский (Дмитрий Петрович) получил извещение через казаков, что "неприятель показывается в сильных массах". Это было в 9 часов утра августа месяца.
Нас поставили на места, перед городом рассыпали стрелков, весь 49-й егерский полк; наш 3-й батальон в улицах города, поротно. Я был при 3-й гренадерской роте, на большой улице, у входа в город; при нас было два орудия тяжелой батареи, прочие орудия роты были также по улицам, прикрываемые нашими егерями.
В отряде нашем только и была одна рота артиллерии, 8 орудий; три полка пехоты оставались за городом в особых колонах, в поле, нашего полка 1-й батальон с шефом нашим и дивизионным генералом был в резерве, на две версты от города. Мы приготовились встретить неприятеля. Я не буду описывать кампанию: мне неизвестна политика, да и что может знать фронтовой офицер? Я пишу о себе.
Меня, батальонный начальник, послал сделать мост как можно скорее. Из города, было на прямой линии болото, а дорога круто поворачивала направо. Я, взяв барабанщиков и флейтщиков, разломал ближние старые строения и будки и накинул живой мост для егерей. В 10 утра показались передовые казаки и сказали, что "ужасная валит сила конницы неприятельской". Мы полагали, что они преувеличили, но вышло справедливо.
Я с прочими офицерами пошли на колокольню, откуда увидели из лесу, в версте выходящего, по большой дороге от местечка Лядов, неприятеля, с множеством кавалерийских колон, и по выходе из леса стали раздаваться по полю вправо и влево; другие шли по дороге к городу. Вот проскакали мимо нас все казаки и драгуны, егеря 49-го полка сделали выстрелов несколько, и как у неприятеля пехоты не было, то они ретировались и пробежали мимо нас бегом.
Едва неприятель стал вступать в город, то был приветствован картечью из орудий и батальным огнем наших егерей.
Я был на большой дороге и видел, как несколько неприятельских колон были опрокинуты. Но они смекнули, для чего терять людей, и пошли в обход города. Что нам делать было, как не ретироваться из города? Стрелки побежали, орудия за ними, и при самом выезде из города на поле мы лишились всей нашей артиллерии. Вот какое было войско неприятеля.
Наполеон, оставив наши обе армии за Днепром, пошел, со всеми своими полками, прямо на Смоленск через Красный, и весь его авангард кавалерии, 38 полков, под командой короля Неаполитанского Мюрата, был послан на рысях "занять скорее Смоленск".
Это был первый для нас сюрприз. К счастью нашему, что с ними не было пехоты и ни одного орудия артиллерии: так они спешили. Я не могу сказать чувства мои. Быв, в первый раз в сражении, я, кажется, ничего тогда не думал, но робел меньше гораздо, как в других сражениях.
Вот разбежавшиеся из города егеря, наш батальон и 49-й полк, по полю рассыпанные, стали сбегаться к колонам пехоты, и те, также, соединились в одну массу. Я, быв верхом и видя драгун в рассыпном строе, скачущих по полю с казаками, вздумал было спасаться тоже с ними; но усмотрев, что кавалерия неприятельская преследует их и рубит без пощады, повернул моего коня обратно к нашей куче пехоты (тогда точно можно было назвать кучей команду; ибо, сбиваясь в одно место, никто не думал устроить порядок, колону или каре).
Я, возвратясь в толпу, ехал в середине и, видя безопасность от наездников польских и французских, иногда любовался их строем. Они одеты были превосходно, лошади отличные, а лучшие у поляков, которые более всех делали на нас атак; но как ни упорны были их атаки, ничего с нами сделать не могли.
"Наша толпа" похожа была "на стадо овец, которое, всегда сжимается в кучу", и при нападении неприятеля, с которой ни есть стороны, батальонным огнем отстреливалась и штыками не допускала до себя. Поле было широко и ровно; было, где разгуляться. Одна наша беда была, что неприятель не допускал нас выйти на дорогу, которая с царствования Екатерины Великой обсажена, в два ряда, по сторонам, густо березами, что мешало бы кавалерии близко к нам доезжать.
Взятыми у нас орудиями, они пускали в нас несколько ядер и картечи и то сперва, но после, как наша прислуга были ими перерублены, то и не могли тащить орудия, кои и остались на месте.
Выстрелы их отняли у нас до 40 человек, иных ранили, и одному, возле меня мушкетёру, оторвало руку, но он, другой, сгоряча нес еще ружье. Один польский штаб-офицер, на отличном караковом коне, четыре раза один подъезжал к нам, когда мы бежали; он преспокойно галопировал возле нас, и уговаривал "солдат сдаться, показывая их многочисленность и что мы себя напрасно утомляем, что все будем в плену".
Но он напрасно храбрился: нашей роты унтер-офицер Колмачевский приложился на бегу, и храбреца не стало. Жаль покойника! Смельчак был! Атаки продолжались, но мы отстреливались. И сказать коротко, что мы были на бегу и в сражении от 10 часов утра до 8 полудня, пробежали 25 верст, и каждый шаг вперед оспаривали дракой. В 8-м часу попали мы на дорогу.
Показался вдали лес, а перед ним высокая и длинная гора, на которой наш дивизионный начальник резерв свой, бывший из одного батальона нашего полка, выстроил в одну шеренгу егерей и остановленных им драгун и казаков с Донскими двумя орудиями, кои с высоты по неприятелю сделали несколько выстрелов.
Французы, полагая, что наш резерв велик, пехота и артиллерия, и видя сзади лес и уже близко вечер, остановились, и мы, пробежав мимо своих, начали выстраиваться по полкам, пришли в порядок и пошли лесом к Смоленску, от которого были только в 15 верстах.
Я раньше, в Красном купил у казаков французскую лошадь убитого офицера, с чемоданом, за 55 рублей, которую, у человека моего Ивана, со всем моим имуществом отбили. Он был сзади меня, но как это случилось, он струсил, увидев неприятеля и ускакал на другой моей лошади, купленной у казаков, Донской рыжей, а заводскую верно бросил, и я остался с тем, что было на мне: один только сюртук.
Такова судьба войны!
Потеря нашей пехоты была до 200 человек, артиллерия вся взята в плен, и драгун несколько порублено. И поделом им. Зачем они бежали, мимо пехоты и не присоединились к ней; тогда было им лучше, а неприятелю после каждой ретирады хуже, ибо они могли бы их рубить. Но что делать? Так случилось. Сражение наше было необыкновенное: без привалов и порядка, не слушаясь начальников (да и кого же слушать?), толпа наша была смешана из разных полков, и сами без команды отбивались и бежали.
Всего нас было 9 батальонов, а их, ужас! 38 полков отличной кавалерии и начальник их Мюрат. Ура! 27-я дивизия не поддалась. Голубчики не струсили и не дали неприятелю торжествовать. Зато, как после узнали, как взбешен был Наполеон на Мюрата! Первое сражение, дивизия молодая, рекруты, но отделались. Хвала и Неверовскому: он остановил стремление неприятеля и обессмертил свое имя сим сражением, выведя свою дивизию, можно сказать, невредимой.
Вечером, в час, 1-го августа, пришли мы к Смоленску. Между тем, генерал наш Неверовский, от Красного дал знать в армию, что "неприятель, в больших силах, войска свои сосредоточил к Смоленску и битве".
Во 2-м часу генерал послал меня за три версты от Смоленска "узнать об одной помещичьей даче, занята ли она неприятелем". Мне указали тропинку. Лошадь моя не ела и была измучена до чрезвычайности. Спасибо, полковник наш дал мне свою. Думаю: как ехать? Ночь, лес мелкий, где много тропинок, как я один пущусь? Но в службе отговорок нет. Пустился я и когда проехал кустарниками две версты, меня останавливает улан в белой шапке, потом другой и третий. Я приготовился шпагу свою отдать, думая, что поляки; но меня спросили, куда я еду и зачем.
Я знал, что у нас уланов нет, и целый день насмотрелся на польских; но я отвечал, что "еду на дачу, послан генералом". Они меня пропустили. Тогда и я в свою очередь спросил их, "которого они полка, русские или поляки?". Они сказали, что "поляки, но служат в России, Литовского уланского полка". Я ободрился, как гора с плеч!
Они мне показали пикет, где был офицер, у которого я узнал, что впереди его казаки, и они знают о даче нужной мне, и был так добр, что дал мне, по просьбе моей, двух улан для конвоя и показать дорогу. Едва я проехал несколько шагов, на пригорке увидел всей французской армии биваки. Они были освещены огнём для варки пищи, и так близко, что можно было рассматривать, как они сидят у огня или лежат.
Дача была занята казаками, но в нескольких шагах и аванпосты французские. Я обернул лошадь и вскоре был снова у генерала в Смоленске, донеся, ему, что "дача занимается казаками и неприятель оттуда недалеко". Генерал приказал мне "немедля взять две роты нашего полка 3-го батальона под командой майора Белявского и отвести на мызу в авангард"; но не успели мы пройти версту, как на рассвете увидели отступающих к городу улан, после и казаков. Тогда и мы вернулись к полку.
Я уже сказал, что генерал Неверовский дал знать от Красного главнокомандующему, что неприятель идет к Смоленску. Посему немедленно был послан корпус Раевского и пришел к свету в Смоленск, а часть кавалерии ночью; оттого я и видел Литовский уланский полк. Раевский принял и нас в команду, сам остановился у Малаховских ворот и поставил на возвышенности батарею.
Неприятель с рассветом дня сделал сильный натиск на город множеством стрелков; прежде сего пустил в город множество ядер, бомб и гранат, так что город во многих местах загорелся. Дело было на рассвете.
Наш 1-й батальон, бывший под Красным и в ретираде от оного в резерве, поставлен в огороды, в стрелки, но как неприятельских стрелков было гораздо более, то наш, несчастный батальон, из тысячи человек в течение четверти часа вышел, едва с 300 человек: остальные были переранены, так что и одной роты нельзя было набрать.
Он и оставался где-то в городе оба дня сражения. Неприятель обложил весь город по Днепру. Наша первая армия стояла на горе за Днепром, а вторая билась два дня упорно, так что из первой армии дан был сикурс (здесь военная помощь): 3-я дивизия Коновницына и лейб-егерский полк. Это угодно было Цесаревичу (Константин Павлович), который сам был при первой армии.
С начала сражения наш батальон отправился на правый фланг города или за город к кладбищу. Мы были весь день в стрелках по мелким кустам.
Я был послан к генералу Раевскому просить помощи, ибо мы, с 4-х до 10 часов утра, были одни и потеряли значительно людей, к тому же по обширности места удержать неприятеля не могли.
Генерал приказал, из дивизии принца Вюртембергского полку Киевскому, идти со мною, а после полудня была не только наша дивизия, да и много пехотных полков на пункте том, где мы несколько часов держались с одним батальоном. Отрядом нашим командовал генерал Оленин (Евгений Иванович). Хотя я постоянно не был в стрелках, но по обязанности адъютанта водил по очереди из резерва роты в стрелки, что еще хуже, я был на лошади и в не высоких кустах мог быть верной целью.
Весь день сражались неимоверно стойко, но к вечеру не могли вынести сильного напора и ретировались в город. Тогда генерал Оленин остановил бегущих, велев вывести орудие на улицу. Люди остановились и прогнали неприятеля, а драгуны после докончили, и на ночь "город остался за нами".
С рассветом, на другой день, та же потеха возобновилась, но нас посылали только четыре раза в стрелки; батальон убавился более половины. Два ротные командира наповал были убиты, один из них убит возле своего дома, поручик Кунцевич, двое тяжело ранены, а прочих офицеров со мной, на лицо, из 21-го оставалось 8.
Мы отдыхали на валу городском и смотрели, как "сильно колоны подвигаются во множестве к городу"; ибо всё было видно с возвышения, как на тарелке. Утром, часов в 11, командир Одесского полка полковник Потулов, увидев меня сидящего с офицерами на земле, пригласил к себе закусить.
Мы выпили водки и съели хорошей ветчины и телятины. Он очень был грустен, сказал, что "вчерашний день у Малаховских ворот убили его любимую лошадь" и, взяв меня и адъютанта своего, Аксентьева, за руки, пошел ближе к валу, где у нас стояли пушки, посмотреть, как смело подымаются на гору французы; но едва успели мы подойди, к концу горы, как несчастный полковник был убит наповал, держа нас за руки.
Пуля прошла в грудь, в сердце, и он не сказал ни слова. Степан Степанович Потулов служил прежде капитаном в Преображенском полку, полковником произведен там же и назначен шефом Одесского полка, был умен и необыкновенной доброты.
Весь полк о нем плакал; об офицерах и говорить нечего: он их баловал и был отцом для них. Тут же его и похоронили у стены Смоленска. Верно, родные впоследствии сделали ему памятник, память же о нем долго оставалась в полку.