Продолжение воспоминаний Николая Ивановича Андреева
Смоленское сражение (1812) продолжалось до поздней ночи, равно упорно 2 дня, и удивительно, как могла наша 2-ая армия, из 6-ти дивизий с небольшим, держаться так долго в стенах Смоленска.
В первый день приступа, неприятели, по большой части все были поляки и итальянцы; но на второй - всех племен. Зрелище ужасное! Город горел, людей били: крики, стоны, стукотня и трескотня с пожаром, и это до того "присмотрелось", что мы могли есть и спать, не думая ни о чем.
Под вечер вынесли из собора образ Смоленской Божьей Матери, которая и была при армии, не знаю долго ли, но перед сражением Бородинским, 25-го августа, ее носили по рядам солдат обеих армий.
В ночь с 5-го на 6-е августа все было тихо, наш батальон был в передовой цепи, на том же месте, поротно. Я не спал и вздумал проехаться вдоль реки к мосту. Не знаю, что меня повлекло "видеть руины и разузнать, будет ли, или есть уже 1-я армия в Смоленске"; ибо мы все роптали, что "армия за городом хладнокровно смотрит на бой, а нам худо держаться".
Подъезжая к мосту, вижу, что проходит войско. Я въехал на мост, и штаб-офицер свиты его величества спрашивает у меня, "нет ли там войска, откуда я приехал?". Я сказал, что "других не знаю, а есть наш батальон, в цепи на правом фланге". Он просил меня "скакать и велеть батальону немедля бегом прибыть сюда, ибо армия выходит из города и что он сейчас зажигает мост, прежде чем будет рассветать, чтобы мост был уничтожен".
Я, прискакав, объявил это нашему майору, Ивану Дмитриевичу Антонову, который долго не решался "оставить без приказа начальников" свой пост; но по убеждению моему, велел "выдвигаться". Через четверть часа прискакал наш адъютант с приказом "идти бегом, что мост сожгут", и едва мы перебежали, как его взорвали; взвод же Одесского полка, которому "не дано было об этом знать" и быть может и еще подобные им были, остался: так они и были взяты в плен.
Там остался мой знакомый поручик Крутов, как я узнал позже; тогда же каждый думал только о себе. И лишь потому, что "мне вздумалось проехаться", наш батальон и я спаслись от плена. То было Провидение Всевышнего.
Проведя последний день в стрелках, по возвращении в батальон, я был немало удивлен, вынув табакерку из кармана: она была разбита вдребезги, а место над карманом пробитым. Осмотрев лошадь, я нашел сзади в седле пулю; у моей казенной лошади, в первый день сражения, было отбито копыто, когда я ее вел в поводу, указывая место 8-й роте, где наши стрелки.
Каждое сражение, есть "великое" для того, кто участвует в нем. Сам веря в предчувствие, не могу здесь умолчать об одном случае, которому был свидетелем.
У поручика Кунцевича (мной уже упоминаемого), 8-й роты нашего батальона, была тетка и у нее, не так далеко от нас, стоял свой дом. Стрелки для отдыха, после сражения, сменялись довольно часто; тетка приносила ему и нам завтраки, и он, быв офицером примерной храбрости, более 15-ти раз, в эти два дня, ходил с удовольствием стрелки и брал пленных.
В последний же раз, когда пришла его "очередь идти в стрелки", он пошел к нашему майору Антонову и убеждал "его не посылать". Майор спросил, не болен ли он? "Что ж, Иван Дмитриевич, я совершенно здоров; но такая тоска ужасная, что идти не хочу, робость напала". Тот его убеждал и просил идти, сказывая, что "ему будет стыдно и что он, его за храбрость под Красным и в Смоленске, представит его к Владимиру с бантом".
Согласился Кунцевич. Против обыкновения, перед тем, простился со всеми нами, и едва рассыпались его стрелки, он был поражен пулей наповал. Я велел после его искать, чтобы похоронить, и что же? Его вечером принесли всего ограбленного: сапоги, сюртук, - все сняли французы. Мы его похоронили на дворе его дома. Несчастная тетка его, бедная женщина, была неутешна и с нами вышла из города, а после мы ее потеряли из виду.
Мы вышли из Смоленска. На рассвете неприятель уже занял город и отыскивал переправы; кажется, они простояли в нем дня два.
Выйдя из Смоленска, небольшими переходами, мы 3 дня шли по дороге в Петербург. Обозы наши были не с нами, а на московской дороге. Я ходил просить продовольствия в полки нашей дивизии (здесь 13-я пехотная дивизия); у иных достал круп, у других мяса, сварили кашицу, но ни у кого не было хлеба. Когда мы отыскали наши обозы, то после "3-х дней без хлеба", были очень рады солдатскому сухарю.
Не доходя Вязьмы, я узнал, что меня произвели в подпоручики, но не за отличие, а по линии, и я в этом чине, в военное время, более 4-х лет служил. Меня представили к орденам: "за Красное" к св. Анне, на шпагу, а "за Смоленск" к Владимиру 4-й степени; но не знаю, как это устроилось, что за оба эти сражения не дали нашей армии, ни одному человеку, даже генералам, ничего.
Многие сказывали причину, но я думаю, что она недостоверна: "будто бы князь Багратион не мог сам утверждать наград, а должен был представлять об оных к Барклаю де Толи, чего он не хотел." Но как бы то ни было, a сие осталось нерешённым, почему нам ничего не дали (здесь 50-й егерский полк 27-й дивизии), хотя нашего Неверовского (Дмитрий Петрович) за "Красное дело" обессмертили.
Но ни он, ни мы никто не был награжден, а за Смоленск следовало бы. И представления наши "умерли вместе с князем".
Под Вязьмой дали нам рекрут из Вяземского депо. Тут я увиделся с братом Василием. В Вязьме мы запаслись провизией даром. Все жители оставили город; полк наш назначили в арьергард, что при ретираде означало "сзади все и всегда в виду неприятеля, в цепи стрелков".
Нашим арьергардом командовал граф Сиверс (Карл Карлович), а первой армией генерал Коновницын (Петр Петрович). Придя в Царево-Займище, мы узнали, что наш общий главнокомандующий стал Кутузов. В то время много было пустых толков; да когда же и где их нет?
Говорили, что "Барклай немец, изменяет, ведет француза в Москву, мало дерется, отдает города даром". Все подобные глупости беспрестанно повторялись, и очень рады были Михаилу Илларионовичу Кутузову. Армия наша, кроме двух дней после Смоленска, везде имела продовольствие отличное: хлеба, мяса и вина всегда было довольно, даже с избытком. Спасибо командирам-отцам, мы были сыты вдоволь.
Поговаривали, что Кутузов, приняв армию, даст потешиться нашими и остановит француза; но впоследствии оказалось, что Наполеон "очень желал чаще сражений и бесился, что мы отступаем без боя, полагая своими множествами народа уничтожить нашу небольшую армию". Ошибся голубчик в расчете, сам себя скорее уничтожил.
Кутузов и подлинно хотел дать сражение в Царевом Займище, но нашел, что позиция невыгодна и отступил до Бородина, близ города Можайска в 9 верстах, а от Москвы в 90-та.
Я был послан в обоз "привезти патронные ящики и продовольствие провианта", когда, возвращаясь обратно с ящиками и фурами и проезжая по дороге мимо Бородина, увидел множество, возле харчевни, генералов и офицеров. Я был позван к Кутузову, который сидел в сенях на скамеечке, окруженный большой свитой.
На мне был "щегольской" наряд: шапка без козырька, старый изодранный сюртук, подпоясанный шарфом без кистей, через плечо, на ремне, казацкая нагайка, у бедра сабля и на тощем большом рыжаке я походил больше "на рыцаря печального образа". В заключение сей экипировки, на плечах, обгорелая на биваках, байковая желтая бурка.
Я соскочил с рыжака, подошел к главнокомандующему. Почтенный старик спросил меня, "которого я полка, куда везу ящики и где наш полк?". Я отвечал, что "50-го егерского полка, везу для бригады хлеб и порох, что полк наш, в арьергарде 2-ой армии".
Он мне сказал, чтобы "я ехал с его адъютантом, который покажет мне, где я должен остановиться и дожидаться своего полка, не трогаясь с места". Меня повели, и я рассматривал место и войска. Возле главнокомандующего, помню, были: 1-й лейб-егерский полк, дальше гвардия в колоннах, за ней первая армия, а после и наша вторая.
Местоположение 1-ой армии было очень возвышенное, внизу овраги и речка с кустами; наше гораздо ниже, и лес с боку и перед нами. Место, где я был остановлен называлась батарея Раевского; место возвышенное, и тут я нашел наши полки уже отдыхающими. Привезенный провиант и вино были разобраны, но вина еще много оставалось, как неприятель начал посылать к нам из орудий "большие круглые гостинцы".
Вино нам привозили обыватели, которые "плакали, чтобы я их отпустил скорее" и при каждом выстреле наклоняли свои головы. Я спросил у полковника "куда девать вино, его много". Он велел "дать по чарке людям, а остальные бочки разбить, чтобы люди не перепились".
Вино потекло, полилось, как 26-го числа кровь людей. Крестьяне, бросив телеги, а другие лошадей своих, бросились бежать. Это было 24 августа, в 2 часа пополудни. Не успели люди еще поесть, как было приказано нашему батальону "идти в стрелки". Описывать Бородинскую битву, незапамятную в истории, я буду, довольствуясь только тем, где я был и что видел.
24-го числа, как я сказал, в 2 часа, не успели наши закусить, как батальон пошел в стрелки; 3-я гренадерская рота подвинулась от полка вперед, и встала возле опушки леса, где был и я. Стрелки наши были в лесу часа 3. Неприятели, что были правее нас, стали показываться колоннами в поле.
Тарнопольский полк нашей дивизии, пошел колонной в атаку, с музыкой и песнями (что я в первый и последний раз видел). На моих глазах, он бросился в штыки. Резня была недолгой и полкового их командира (Адам Аггеевич Титов) ранили в заднюю часть тела, навылет, пулей. Когда его понесли, полк начал колебаться. Полк остановили, командира сменили и полк опять бросился в штыки и славно работал.
Не знаю что было после; сменившись, мы опять подошли к батарее Раевского, что было на конце левого фланга всей армии. Тогда ходили еще в атаку Александрийский и Ахтырский гусарские полки и храбро дрались в виду нас. На ночь мы опять пошли в стрелки и стояли смирно, а 25 числа утром были сменены 49-м егерским полком, но ненадолго. Во всей армии 25-е число было тихо, кроме нас.
Наш полк, быв несколько раз в стрелках, много потерял, а более нас 49-й; у них потери были очень великие. На левом фланге стрелков никто не замечал, а у нас в бригаде, едва ли осталось по 30 человек в роте.
С 25-го на 26-е в ночь, близко от нас у неприятеля пели песни, били барабаны, гремела музыка. На рассвете, мы увидели, против нас вырубленным лес, а на месте леса, явилась огромная батарея и вслед началось зрелище необыкновенное: такой рёв орудий, что не слышно было до полудня ружейного выстрела, - все сплошной огонь пушек. Говорят, что "небо горело"; но вряд ли кто видел небо за беспрестанным дымом.
Наши егеря мало были в деле, везде "дело было артиллерийское", против корпусов Нея, Мюрата и Даву. Опять меня посылали за порохом, и я, проезжая верхом, не мог, не только по дороге но и полем, проехать от раневых и изувеченных людей и лошадей, бежавших в ужаснейшем виде.
Ужасы эти я описывать не в силах; да и теперь вспомнить не могу ужаснейшего зрелища. А грохот от орудий был таков, что за 5 вёрст оглушало, и сие было беспрерывно. Проезжая полем, я увидел лошадей нашего полковника Назимова и спросил у музыканта Максимова, "где полковник, не убит ли?".
Тот показал показал пальцем, "тут лежит, жив". Я подошел к нему, и Николай Гаврилович горестно сказал, что "полка нашего не существует". Это было в 7 часов вечера. Наша дивизия была уничтожена. Я отослал ящики назад, а сам поехал вперед к деревне Семеновской, которая пылала в огне.
По дороге к Семеновской, на поле, я встретил нашего майора Бурмина, с 40 человеками. Он, велев, вести людей в стрелки, добавил, "ваше благородие, тут весь наш полк; ведите последних нас добивать". И подлинно, взойдя в лес, мне встретилась картина ужаснейшая и невиданная.
Пехота разных полков, кавалерия спешившая без лошадей, артиллеристы без орудий. Всякий дрался, чем мог, кто тесаком, саблей, дубиной, кто кулаками. Боже, что за ужас! Мои егеря рассыпались по лесу, и я их более не видел. Был уже 10-й час, пальба пушек не переставала с той же силой.
Колонны русских и французов были, как игрушечные "согнутые и поваленные карты". Картина ужасная. Но сердце замерло: ни одной слезы о несчастных!
Я наткнулся на брата, который сказал, что "он ранен в ногу". Я поделился с ним куском баранины, доставшейся мне от казначея Толовикова, когда я ездил за патронами. Возле деревни Семеновской, я встретил дивизионного начальника, который мне велел "где увижу, собирать к деревне Шевардино его 27-ю дивизию."
В 11 часов была дивизия собрана, всего до 700 человек. В Одесском командовал поручик, в Тарнопольском фельдфебель, и так далее; в нашем полковник и три офицера со мной.
В полдень 26-го, я, с капитаном нашим Шубиным поехал на пригорок, где слышался необыкновенный шум, и что же мы видим: два кирасирские полка, Новороссийский и Малороссийский, под командой генерал-лейтенанта Дуки (Илья Михайлович), пошли на неприятельскую батарею. Картина была великолепная!
Кирасиры показали свою храбрость: как картечь их ни валила, половиной силы, они достигли своей цели, и батарея была их.
Но что за огонь они вытерпели, то был ад! За любопытство наше, капитану Шубину оторвало правую руку, но впрочем, на все судьба: это могло быть и не трогаясь с места; от сего отделаться нельзя.
Мы видели, как Семеновской полк, стоя несколько часов на позиции, не сделав ни одного выстрела, был уничтожаем ядрами. Я видел, когда сняли незабвенного нашего князя Багратиона (Петр Иванович) с лошади, раненого в ногу, и как он был терпелив и хладнокровен: слезая с коня, в последний раз поощрял солдат "отомстить за себя".
Помощник Суворова, бывший с ним в Италии и Швейцарии, командовал всегда авангардом и, наконец, быв главнокомандующим, не берег себя и по привычке был в сильном огне. Он не вынес раны и вскоре умер. Царство ему небесное!
Много армия в этот день потеряла хороших генералов: утром убило Тучкова (Николай Алексеевич), в полдень Кутайсова (Александр Иванович), начальника артиллерии, и многих очень. Граф Милорадович (Михаил Андреевич) поспел "на веселый пир". Он перед сражением привел резервы. Граф Воронцов (Михаил Семенович) командовал возле нас сводными гренадерскими ротами двух батальонов; в числе сих были и нашего полка.
Ночь прекратила побоище, неслыханное в летописях, и мы пошли к Можайску. Да и неприятель отступил. "Скелеты" полков нашей дивизии поступили к графу Милорадовичу в арьергард.
"За Бородино" дали мне на шпагу св. Анны 3-й степени, и еще два капитану и прапорщику. Вот и все наши награды за всю русскую кампанию. Полку серебряные трубы, полковнику Назимову - св. Анны и Владимира 3-й степени на шею.
Я забыл сказать, что 26 числа, московское ополчение, стояло в колонне сзади нас, на горе; их било ядрами исправно и даром. Главнокомандующий сделал "славное из них употребление": поставил их цепью сзади войска, чтобы здоровые люди не выносили раненых, а "убирали бы ополченцы". Сделано было славно, но "безбожники грабили раненых", что я сам видел, везя патроны в полк, и трем саблей от меня досталось по спинам плашмя.
Этими "молодцами" после сражения укомплектовали дивизию нашу, с оружием, Бог знает каким: кто имел пику, кто бердыш, у иного ружье, пистолет и нож, а кто был с дубиной. К нам дали их офицера в треугольной шляпе, который вскоре и бежал. Да и войско его дошло с нами только до Москвы, а после и десятой части их не осталось: все разбрелись, "дружки".