Из воспоминаний Николая Ивановича Андреева
Отец мой, служивший во времена Великой Екатерины в драгунском полку, оставил службу с чином подпоручика и по отставке определился в статскую службу в городе Пскове, где был любим бывшими наместниками гг. Беклешовым, Ламсдорфом и Пилем (Иван Алферьевич).
Женился он в 1784 году на дочери дворянина Мягкова, Елене Васильевне, которой тогда не более было 14 лет. Позднее отец мой перешел на службу той же губернии в уездный город Порхов, где купил себе дом на берегу реки Шелони и где я родился, в 1792 году апреля 5-го числа.
В 1798 году старший мой брат Василий был определен в военно-сиротский дом или корпус, который был учрежден императором Павлом. Заведение сие было любимым у Государя. В нем был комплект 200 и сверх комплектных до 800 человек.
При сем же заведении были солдатская рота и отделение девиц около 100.
Директором был назначен любимец Государя, бывший в Гатчине майором, что впоследствии генерал-майор, кавалер и командир, Петр Евстафьевич Веймарн. Корпусными офицерами были дети Веймарна, Александр, Владимир и Иван Петровичи; солдатского же отделения, прежде капитан Нолькен, а впоследствии майор Книпер (Христофор Христофорович). Директрисой у девиц жена директора. Следовательно, вся власть была у одного лица.
Вот настал и мой час. В декабре 1802 года, нарядив меня и брата Нила в зеленые сюртуки со стеклянными пуговицами, в средине коих были из фольги звездочки и в тафтяные высокие стёганые шапки на вате, в конце коих находились большие пуговицы, обернули нас в заячьи шубы, крытые нанкой.
Сборы в дорогу в старину были большие: за полгода говорили, что нужно ехать к Рождеству, за несколько недель соседи прощались, собирали экипажи, служили молебны, повозки были за неделю у крыльца. Люди, Матвей и Минка, ходили взад и вперед в длинных сюртуках, подпоясанные кушаками.
За три дня изготовили дорожные кушанья. Настал, наконец, час разлуки, - дворня, все до единого, не исключая малолетних у матерей на руках, собралась; плачь и рыдание сопровождали наш поезд. Не буду описывать дорогу; помню только, что мы везде останавливались в крестьянских избах для ночлега и прокормки лошадей. Тогда харчевен или постоялых дворов было мало.
По приезде нашем в Петербург, мы остановились на квартире на Песках, близ Рождества, у кофишенка Щербаева. Праздник Рождества Христова прошел, настал новый 1803-й год; помню, что отец мой, по знакомству со стариком Брызгаловым, служившим в Михайловском замке (что ныне Инженерное Училище) имел случай видеть из оного замка великолепный фейерверк, данный на Царицыном лугу в столетие С.-Петербурга.
Зрелище было великолепно; но я, по молодости лет, ничего не мог заметить особенного. Меня с братом Нилом отвезли вскоре в Корпус, тот же, где был старший наш брат, и родители наши вскоре уехали в свою деревню. Первое время в Корпусе мне было чрезвычайно скучно и единообразно. Нас приняли сверх комплекту, надели толстые солдатские мундиры; но, по просьбе родителей наших, мы спали с комплектными, у которых как мундиры, так и все содержание было гораздо лучше сверхкомплектных, у коих было все солдатское.
Обмундировка наша была следующая: поярковая треугольная шляпа с шерстяным кордончиком, мундир довольно длинный, зеленый с красным высоким воротником, голова напудрена, сзади заплетены с боков маленькие косички в три прядка, а посредине коса с подкосником, обернутая черной лентой, белая портупея, застегнутая поперек портами, спереди оной медная пряжка, белые суконные исподницы, башмаки тупоносые, с медной пуговицей.
Нас поместили в 1-й класс, потому что мы знали только "читать по-русски" и более ничего. Как теперь помню, что в классе нашем были два брата Ганнибалы, Фёдор и Иван, весьма черные лицом и телом, с курчавыми черными волосами и большими белыми глазами и зубами.
С нами были и солдатские дети в одном же классе. Учителями нашими были солдатские воспитанники из музыкантов.
Директор наш любил удовольствия; для своих детей, кадетов и девиц, он учредил домашний театр, себя на дому, на чердаке, в коем играли кадеты и его сыновья, они же и женские роли: из них был недурен кадет в женской роли Лямин, который впоследствии, был взят Цесаревичем (Константин Павлович) в конную гвардию юнкером.
Иногда собирались танцевать у директора, и кадеты играли в бильярд. Могли везде кадеты быть в партикулярном платье и всегда, по просьбе, были отпускаемы домой, часто и не к празднику; девицам тоже был отпуск из Корпуса с родственниками, а часто и со знакомыми.
Со мной были в одной спальне племянники директора Александр, Фёдор и Пётр; последний ныне начальник главного штаба и генерал-адъютант. Учители наши были неважные, и на успехи кадет никто не обращал внимания до того, что некоторые были в классах, а другие играли на дворе в мяч и чехарду.
В 1805 году вышел в отставку наш директор с сыновьями, купив себе хорошее имение в Ямбурском уезде. По увольнении директора Веймарна многие очень сожалели, что "лишились отца": так его называли кадеты. После него преобразовался совершенно Корпус, отделение девиц переведено в другой дом, солдатская рота в Рамбов, уничтожены сверхкомплектные, все были разделены на две роты.
Директором назначен полковник Ген (Федор Иванович), офицеры даны из армии и гренадеров. Ротными командирами назначили двух капитанов Эбергарда и Свечина, они оба были строги до чрезвычайности. Эбергард, чахоточный, сухощавый и никогда не улыбался, сек кадет без пощады и, кажется, сам наслаждался, до того, что многих полумертвых выносили в лазарет, а г-н Свечин не уступал злостью и варварством Эбергарду.
Они изобрели, чтобы и самые розги были по форме, размачивались и парились в горячей воде. Секли ими на скамейках солдаты, и нередко давали до 700 розог и более. Жестокость сих варваров известна была многим.
Дали лучших учителей, перестроили дом, и Корпус принял один вид с прочими корпусами.
Я забыл сказать, что 1805 года уничтожили на голове пудру и косу, а 1807 года дали кивера и портупею через плечо. В сем же году взяли от нас лучших офицеров Клугина и Галченкова в лейб-милицию; но она, возвратясь из Прусского похода, переформирована была в Финляндский полк. В сем же году был сформирован лейб-уланский полк; из батальона гвардейских егерей сформирован лейб-егерский полк.
Директор наш, Фёдор Иванович Ген, приказом по Корпусу установил, чтобы "отпускаемые в праздник кадеты никак бы не ходили к параду", что был у дворца каждое воскресенье, но как обыкновенно всякое приказание впоследствии времени забывается, также и сие.
Я был отпускаем со двора к почтеннейшему семейству Станищевых, куда, каждый праздник, по милости, можно назвать, сих благодетелей, я с братом ходил; нас любили и ласкали как ближайших родных. Я утром вышел погулять и, встретясь с кадетом нашего корпуса Зеничем, условились идти в Эрмитаж, куда свободно нас пускали по билетам, которые легко можно было достать и, проходя мимо дворца, увидели "развод караула" и Государя (Александр Павлович).
Как же пройти и не взглянуть? Мы остановились, но что же? Не прошло 5 минут, как подошел к нам директор, спросил наши фамилии и велел идти в Корпус; всякий может вообразить, каким страхом мы были поражены. И, отойдя от дворца, не рассудили мы вернуться в Корпус, а пошли каждый по своим квартирам и явились в Корпус к вечеру, со всеми вместе.
На другой день, в обед, наш пришел директор и спросил нас; мы встали, извиняясь, что "не нарочно, но проходя мимо остановились". На сие не получили никакого возражения, а вечером фельдфебель Ходовский показал нам письменный приказ директора, в коем было сказано: "кадеты 2-й роты Андреев и Зенич ослушались приказа и были на параде найдены г. директором, за каковое ослушание при собрании всей роты наказать их розгами".
Я сознаюсь, ночь всю провел без сна. В 9 часов пошли в классы. Куда тут науки и уроки! Меня, не помню что, спросили, я не отвечал, хотя по обыкновению кадеты мне подсказывали и давали знать знаками; но я был растерян и за сие, поставлен среди классов, на колени. В это время входил инспектор Шумахер. Увидев меня, повернулся и сказал: "Экий болван!". Но я был равнодушен и думал, что меня будут терзать.
Пришла пора, вышли из класса, построили роту, повели обедать. Разумеется, я до обеда не дотрагивался; кончился обед, начали выносить лишние столы (ибо залы у нас не было, потому что дом перестраивался, а мы жили в наемном, у купца Кочерова, комнаты были малы, рота поместиться не могла), привели всю роту, поставили скамью длинную, явились "палачи-солдаты", с ужасно длинными мокрыми розгами, и за ними, не замедлил прийти, главный капитан Свечин.
Вызвав меня и Зенича на середину, велел прочитать указ. Куря сигарку, он мигнул нам, и я первый повалился на скамью. Не помню что я чувствовал, пожар, огонь, боль, но к счастью оробев, я мало подавал голосу; меня кончили и сняли.
Но ужас был Зеничу; несчастный кричал во всю глотку, и его, как "имеющего хороший голос", по словам капитана секли без пощады; считанные по обыкновению удары, прочие кадеты сказали, что мне 80, а Зеничу 533 ударов были наградою "за любопытство развода".
Мне шел уже 17 год, но успехи по наукам очень слабы: я был еще во 2-м классе. Я думал: "Что делать? Офицером буду нескоро, и очень нескоро, разве через 5 или 6 лет. Как быть?". Блеснула мне мысль: "буду проситься из Корпуса в отставку". Решил и написал батюшке о моей болезни и прочее, выдумал многое.
Отец мой рассудил и разрешил мне выйти, написав благодетелю моему Станищеву, чтобы "употребил все средства меня освободить"; а тот, адресовался к знакомому ему старшему адъютанту Цесаревича Лагоде (Иван Григорьевич), и я, через неделю, оставил ненавистный мне Корпус, где провел 7 лет.
Вот я на свободе и нимало не помышляю, что "я буду и какую теперь разыгрываю роль". Нанял я недорого подводу и приехал к отцу. Первое его слово: "что ты, и чем будешь заниматься? Куда думаешь вступить в службу?".
Я еще ничего не обдумал, но отвечал: "Как вам будет угодно".
"Хорошо, живи дома, - увидим, что из тебя выйдет". Я же с первого шагу так соскучился, что не знал что делать; и наконец, блеснула мысль благая: "я прошу отца отпустить меня в Петербург, где я сам определюсь в дворянский полк, называемый тогда волонтерным, из дворян, устроенный 1807 года, в коем были дети, старики и отцы с сыновьями".
Он состоял при 2-м Кадетском Корпусе. Отец, одобрил мой выбор, благословил и к новому 1810 году отправил меня, дав в дорогу 50 рублей ассигнациями. Я был Крёз.
По приезде в Петербург, имея "свидетельство о дворянстве" губернского предводителя, я через неделю был принят в Корпус волонтером, во 2-й батальон. Явясь к батальонному командиру Энгельгардту, я сознался ему, что "был в Корпусе военно-сиротском, оттуда вышел по болезни, и учился математике, знаю читать и писать по-французски и по-немецки, географии хорошо (это я не прибавил, потому что любил сию науку), историю, рисовать", ну словом, что меня учили.
Я был принят милостиво и окружен, как "воспитанный хорошо". Буду офицером через 6 месяцев! Я занялся фронтом, в классы не ходил, потому что учились только те, кто "не знал читать и писать по-русски и первых четырех правил арифметики". Я уже был в общем мнении "профессор", хотя правду сказать только то и знал, чему учили других.
Фронт я понял скоро и дожидался выпуску, но, увы, тщетны наши надежды! Цесаревич Константин Павлович, узнав, что гг. батальонные командиры берут деньги с кадет и выпускают их через два месяца, имея их своими пансионерами и на своем столе, берут с них по 1200 рублей и более, запретил всех, прежде года, не выпускать офицерами.
Я должен был оставаться на год, но меня произвели унтер-офицером. В это время определены были в один со мной Корпус и меньшие мои братья Александр и Петр. Житье мне было превосходное, против военно-сиротского: свобода и без классов, стол изрядный. В июне пошли кадеты, в том числе и наш полк, в Петергоф на "практический поход".
Довольно было приятно, мы были на маневрах с гвардией, наш батальон поместили в Английском саду, во дворце. Ученье, частые смотры императора Александра и разводы каждый день. Цесаревич Константин Павлович любил наш Корпус.
Вскоре батальонные командиры были подполковники и полковники с орденами на шее Св. Анны и Владимира; награды частые и щедрые сыпались им. Дали полкового командира, полковника из свиты, Куруту (Дмитрий Дмитриевич), который был только во фронте командир, а всегда был при Цесаревиче, внутренне распоряжались батальонные командиры. После похода Цесаревич представил 8 человек в гвардию, подпоручиками фельдфебелей и прапорщиками унтер-офицеров; конечно, последние были пансионеры батальонных начальников.
Нашей, 5-й роты фельдфебель Арбузов (Алексей Федорович) был выпущен в лейб-егерской полк подпоручиком, а пансионер Михайло Александрович Корсаков в Преображенский прапорщиком. Первый теперь командир гвардейского корпуса и генерал-адъютант.
Приближалась осень. В сентябре вызывали "желающих в кавалерию". Разумеется, я, пробыв 8 лет в Корпусе, объявил "желание", которое вскоре назначение переменилось. Из "прежних охотников в кавалерию" спросили "желающих в пехоту в ново формированную 27-ю дивизию". Я от того не прочь.
Через неделю свели нас, "охотников", к Цесаревичу в Мраморный дворец, а он к Государю в Зимний, во Владимирскую залу.
Государь нас поздравил и велел немедля экипировать, что исполнено было с величайшею скоростью на казенный счет; но как? - бумажные кутасы, шарф и темляк, эполеты медные и сукно кадетское, но и зато, слава Богу, и Царю! Я не имел ни гроша, из дому получить не надеялся, что после оказалось справедливо.
Я был назначен в 50-й егерский полк 27-й дивизии. Описывать ли восторг и чувство старого кадета, когда я надевал шпагу? Из разных корпусов, 100 человек, представлены мы были к Государю, который, осмотрев нас, просил "служить хорошо", и на другой же день нас выслали из Петербурга, выдав прогоны в Москву. Я, не получив отпуска (ибо никого не отпускали), самовольно заехал к батюшке и, пробыв у него дня три, поехал с ним к дяде Беклешову проститься с сестрами.
Через два дня я был уже в дороге к Москве. Батюшка дал мне 150, а дядя 250 рублей на шарф серебряный, как он мне тогда сказал. Я имел 400 рублей ассигнациями. Вот все мое богатство было: жить до трети года. Нужно было сшить платье получше. Но все Бог справил.
По приезде в Москву, явился я к шефу полка (они тогда в каждом полку были) полковнику Николаю Гавриловичу Назимову, который обласкал меня, сделал батальонным адъютантом и велел "всегда у него обедать и пить чай". С сего времени до отставки моей из службы, сей добрейший человек, мне был вместо отца и был моим благодетелем во многих случаях. Упокой Господь его душу!
Он умер генерал-лейтенантом в 1828 году, в Тобольске комендантом.
Я выпущен был 1811 года, в октябре. Мне отвели квартиру в Спасских казармах, близ Сухаревой башни, где и полк наш был расположен. Я первый из офицеров явился, после меня, из корпусных, 2-го Постников и нашего Девянин явились. Формировка полка началась из 3-х рот Московского гарнизонного полка. Люди были не хуже гвардейских солдат, иные и лучше; но офицеров несколько, Боже упаси, которые в впоследствии все из полка вышли.
В наш полк, пришла еще гарнизона Уральского рота, с майором Тихановским (Афанасий Леонтьевич) и тремя офицерами. Майор сей, служил 1812 год, у нас, был добрый человек. После поступили рекруты, и мы к новому 1812 году были сформированы.
Москвы я описывать не намерен; да по молодости и ветрености моей замечаний не делал, и занятия мои по службе во весь день того не дозволяли. Я имел "свободный" один вечер; обыкновенно занимался ежедневно: утром из рот соберут к разводу, я раз считаю, командую разводом, в 11 часов еду за паролем и приказанием к коменданту в Кремль, оттуда возвратясь, занимаюсь у полковника, у него же и обедаю, в 5 часов; вечер же мой.
Знакомых я никого не имел, выключая почти всей дивизии офицеров, где мы часто встречались в кофейной "у Грека" или на бегах, что я очень любил смотреть. Вечером были в своей компании или катались по городу. Словом, жизнь моя в Москве была очень единообразна. Дивизия наша была готова.
Командовал ею генерал Неверовский (Дмитрий Петрович), почтеннейший, добрейший и храбрейший; бригадные наши были: 1-й Ставицкий (Максим Федорович), флигель-адъютант, полковник, 2-й Александр Яковлевич Княжнин, полковник, и нашей, 3-й, флигель-адъютант полковник Воейков.
Дивизия одета была превосходно, люди отличные, корпус офицеров прекрасный. Государь прислал осмотреть и по донесению инспектора, полковника Семёновского полка, Лихарева, дивизионный начальник получил чин генерал-лейтенанта.
В марте месяце 1812 года мы выступили из Москвы и вся дивизии расположились в ближних городах Московской губернии.
Полк наш назначен был квартировать в Звенигороде, а наш батальон в Воскресенске, заштатном городе, в коем храм, построен патриархом Никоном, по модели Иерусалимского. Квартиры были для нас и солдат очень хорошие, примечательного там, кроме храма, ничего не было, я говел в нем и встречал первый день Пасхи.
Храм великолепный, в нем было еще при мне 28 приделов, один главный, большой на средине и с боков, стены круглые, похоже на театр, с той разницей, что галереи внутри храма и за ними приделы.
В середине главной церкви большая часовня, разделена на два отделения; в последнем стоит плащаница и освещена свечами и лампадами, с боку другой стороны еще часовня, гораздо меньше, в ней деревянное изображение Христа Спасителя во весь рост в терновом венке, сидящего на камне в темнице.
Галереи в церкви, около приделов в три яруса, в главном приделе с правой стороны гора Голгофа, на ней ежегодно бывает напоминание "снятия с креста". С одной из галерей с правой стороны есть вход на колокольню, которая довольно обширна. Оттуда видна деревня Иуды и Вифлеем, находящийся от монастыря в четверть версты, дорога к нему обсажена березками. В Вифлееме небольшая церковь поставлена на пригорке, строения каменного.
В монастыре тогда было, не более четырех иеромонахов, и всей братии с прислугой до 20 человек, при мне даже не было архимандрита, только один "строитель". Монастырь очень не богат, и видно, что мало бывает посетителей и пожертвований, хотя оный недалеко от столицы, в 63 верстах, которая издревле славилась подаяниями и приношениями в церкви. Там мощей никаких нет.