Мнение, представляемое вместе со знаменем, княгиней Авдотьей Голицыной, Санкт-Петербургскому дворянству, 1814
По неопытности моей я никогда не надеялась на истину моих мыслей, но при всем том всегда пребыла твердою в моих мнениях.
Мне всегда казалось ясно, что французской народ ознаменован непостоянством, означающим слабость души и ничтожество. Революционная система, произведшая во Франции пагубное безначалие и возвышающееся ныне беспредельное самовластие, содержит в себе всерасстраивающее правило, которое в самом начале истребляет все источники силы и благоденствия.
В продолжение революции, казалось, целые века совершили свое течение, и я всегда думала, что таковая система, повергающая людей в бездну порока и преступления, подобна искушающему народы гибельному потоку, который или быстро промчаться должен, или будет производить беспрестанные перемены, и на таковых основаниях никакое прочное здание существовать не может. Другой порядок вещей должен произойти, в котором да не будет тлеть пламя революционное.
Несмотря на мужество нашего воинства, полководцы наши могли и могут иметь неудачи; но все неудачи наши и несчастья послужили только к удостоверению неразрушимой силы народа русского. Сила сия ныне всем известна: императору Наполеону, всему свету и всем тем, которые прежде признавать сего не желали.
В каждом государстве существуют злонамеренные люди во всех сословиях; но, невзирая на все соблазны, на все вероломства во время мира и войны, Наполеон не мог себе сделать сильной партии, и те самые, которые некогда были предупреждены в его пользу, ныне повержены в молчание, и глас истинного геройства осудил их на вечный позор и ничтожество.
Император Александр силою и твердостью своего духа вспомоществовал сему великодушному рвению. Не считая грозных ударов нашего воинства, ускоривших падение врагов с самой той минуты, когда весь народ русский восстал и ополчился, Наполеон одним положением своим уже был на краю погибели.
Удаленный от своих подкреплений, лишенный всякого сообщения со своими, он должен был бежать или жертвовать всею своею армией. Мысль завоевать столь пространное государство силой оружия есть мысль совершенно противная рассудку.
В то время, когда Наполеон подвигал Россию к отысканию дотоле неизвестных ей способов, которых употребить всех Россия не имела еще нужды, в то время он бросал отчаянные взоры на прекрасные страны, опустошенные революцией и должен был навсегда потерять мечтательную надежду истребить в России столько силы и добродетелей.
Он должен был видеть, что война, состоящая в набегах, требует бесчисленных издержек и ускоряет падение его владычества. Он призывает ныне мщение всех народов на злосчастную Францию, которая по своим заблуждениям более достойна нашего сожаления, чем ненависти.
Россияне, не упиваясь ядом злобы, задушили в сердце империи своей гидру соблазнов и нечести. Таковая слава превыше всякой славы; один блеск ее уничтожил наполеоновы полчища, и наше непобедимое воинство превознесло с торжеством самую победу.
Итак, изнуренная Европа может ли теперь противостать России, сему юному исполину, озаренному силой и добродетелью, имеющему крест щитом своим, и которого ангел-губитель вооружает крушительным мечем своим?
Да сохранит нас Бог от всяких внутренних неустройств, и тогда никакая иноземная власть не возможет поколебать толикого могущества. Буде же Император Александр намерен ныне спасти от французского ига для собственного их благополучия те самые народы, которые против нас вооружались, то сколь славно споспешествовать таковым намерениям и послужить примером целому миру!
Я была в крайнем смущении в то время, когда орел французский развевался на стенах Кремля, когда поруганы были храмы Божии, когда нечестивые полчища в Москве исполняли меру преступлений своих. Но Господь, поразив их страхом, свершил над ними казнь примерную: они погибали от меча, хлада и голода.
Бог сил внушил мужество воинству нашему; Он шествовал среди строев их, предводил их десницами, и злобный пал от их ударов.
Разум мой никогда не стремился к изобретению прожектов; но пламенные чувства скорби, удивления, любви и благодарности вселили в меня желание видеть "знамя нечестия" замененное "знамением с крестом", с сим священным символом нашей веры, которая осуждает все страсти низкие и ненавистные, заглушает вопль бесчисленных заблуждений, обращает человека к чистейшей добродетели и порождает в нем все героические и великодушные чувства.
Одни только таковые чувства могут утвердить силу и благоденствие народов. Любовь к отечеству, основанная на правилах веры, распространяет превосходное просвещение и открывает в государстве источники силы и истины. Счастлив народ, в котором здравый смысл и твердая душа почитают добродетель, следуют истинному соображению гения и предохраняют ум от ложного просвещения.
Я представляю ciе знамя с крестом и с надписью: "Аще Бог по нас, кто на ны?". На бронзовой доске с одной стороны изображены святые лики Христа Спасителя, благословляющего нас, и Божьей Матери. Посредине оных псалом Давида: "Ополчится Ангел Господень окрест боящихся Его и избавит их. 1812".
С другой стороны бронзовой доски следующая надпись: "Вознесоша знамя свое, в торжество побед своих вознесоша! И не видеша, что твориша. Иде же развивашеся знамя нечестивых, тамо воздвигаем изображение честного креста Господня, да возвестим потомству яко орел галльский сокрушися пред сим священным знамением, и яко сияние креста озари язык росский силою и истиною, и превознесе его славою паче всякие славы.
Отныне орел с сим священным знаменем да красуется в гербе Российском во славу Христа Спасителя нашего. Основанием сего да будет память тех россиян, коих сподобил Господь соделаться примерами отличных подвигов славы или высокой добродетели".
Какое благоговение может быть довольно достойно, какое воспоминание довольно сильно за толикие благости Провидения?
На стенах Кремлевских, там, где возносилось знамя вражеское, да водрузится ныне ciе священное знамя во славу Христа Спасителя и в воспоминание добродетели и торжества великого народа русского.
Итак, основанием сего христианского памятника будут стены Кремлёвские, которые да возвысятся ныне с новою славою, и на них имена всех тех, которые прославились воинскими или прочими знаменитыми подвигами или высокой добродетелью. Все сии имена, столь любезные, столь драгоценные отечеству, будут вырезаны на бронзовых досках с описанием их подвигов.
Такие же бронзовые доски останутся без надписей для изображений вперёд на всякое время имен тех, которые окажут действия высокой добродетели или отличных подвигов. Преисполненные таковыми чувствами будут всегда поддерживать силу, законы, благоустройство государства и возвеличат славу России.
Здесь все сословия должны быть смешаны. Хотя дворянство имеет особенное отличие, но как никакие происки и богатство не должны бы давать право на ciе возвышенное звание, и как дворянство с должным уважением принимает в недра свои тех, которые ciе преимущество запечатлели отличными заслугами и добродетелями, то и здесь имена их должны быть соединены.
И потому последний из крестьян может сим воспользоваться. Казаки должны иметь также ciе преимущество: они разделили славу нашу и способствовали возвышению оной и исповедуя одинаковую веру, составляют один народ с россиянами.
Я предполагаю, чтобы никакое имя иностранное не являлось на сем памятнике; ибо невозможно, чтобы иностранцы были движимы одинаковыми с нами чувствами, и потому одинакового права иметь не могут.
Что же касается до тех, которые здесь поселились по каким-нибудь гнусным видам своим, то весьма бы для нас было счастливо, если бы таковых отечество наше навсегда от себя отвергло.
Я не называю иностранцами тех, которые не носят имени русского, когда они заслужили преимущество быть русскими не только тем, что избрали своим отечеством Россию, но посвятили ей свою жизнь, свои дарования и добродетели. Тогда не почитать их русскими есть обида тому народу, который должен гордиться ими.
Памятник сей прост. Все сокровища мира и все искусства, художества недостаточны, чтоб его украсить. Взор не должен на нем останавливаться, но он выражает глубокое чувствование сердца. Пусть он, хотя на минуту, облегчит горесть потерявших друзей, супругов и детей своих, cию горесть глубокую, которую никакие слова не могут выразить, никакая мысль постигнуть не может.
Пусть сей памятник возвеличит также и радость тех, которых Бог сподобил видеть добродетель друзей увенчанную, жизнь их сохраненную.
Посреди толиких неустройств, неправосудий и нечестий сей христианский памятник соорудится в центре Российской империи, как неколебимый столп силы и добродетели, увенчанной верою, соединяющей небо с землею.
Крест есть символ божественной веры нашей, и только души, преисполненные веры, сего чувства твёрдого и великодушного, способны питать столь совершенную приверженность к отечеству, приносящую честолюбие в жертву добродетели и делающую из славы истинную добродетель.
Знамя есть знак соединения войск и торжества: Иисуса Христа, возносящегося на небеса, изображают со знаменем. Итак, мне кажется, что крест нигде не может быть достойнее помещен, как на знамени. Но чтоб освятить ciе знамя наидостойнейшим образом, и чтобы "память сокрушения врагов и торжества отечества нашего" учинить незабвенною в роды родов, то должно поместить таковое знамя с крестом в Гербе Российском.
Мосты Аустерлицкие и целые города скорее истребятся всесокрушающим временем, но таковое воспоминание останется незабвенным вечно. Что же касается до основания сего памятника и до места, где водрузится знамя ciе, то мне кажется, ничто не возродит в духе столь глубокого воспоминания.
Затруднение же поместить таковое знамя в Гербе Российском может быть уничтожено единым словом Государя Императора и нимало не переменит изображение герба, ибо орел вместе со скипетром может держать знамя ciе.
Я молода, я нимало не почитаю себя добродетельною; но женщина также должна иметь великодушные чувствования, и если происшествия подвигнут нас к выражению словами или действиями чувств нас воспламеняющих, то нас обвинять не следует: ибо, чтоб истребить способность выражения, должно перестать чувствовать; но желанием славы можем мы унизить наш характер и лишиться того прелестного покрова простоты и скромности, который должен покрывать все поступки наши.
Я о сем ни с кем не советовалась, но чем более размышляла, тем более находила, что сей памятник приличен, и те, которым я показывала мое мнение, поощряли меня в сем намерении.
Я старалась, сколько можно сделать мысли ясными, и теперь с чистосердечием описываю то, о чем много разговаривала. Я могу сказать по всей справедливости, что намерения мои чисты, а мне всегда казалось дозволенным изъяснять мои мнения и представить оные на ваше благорассмотрение.
Теперь совершенно зависит от вас отвергнуть мое предложение, или представить оное Государю Императору. Таковое представление ваше я почту себе одобрением, и прежде одобрения вашего я не осмелилась отнестись прямо к Государю Императору; но, зная, что Его Императорское Величество один может утвердить и учинить священным сей памятник, я прошу, чтобы ciе мое предложение или совершенно отвергнуть, или принять без всякой перемены.
Я думаю, что оно не будет противно добродетельной душе Государя Императора, и я не знаю ничего, что бы могло быть достойнее сделано во славу его, как сооружение такового памятника во время благотворного его царствования.
Я не ищу, чтобы непременно поставлено было то знамя, которое я представляю, и не сочту переменою мыслей моих, если дворянство благорассудит переменить пропорцию знамени, или вместо моего пожелает оное сделать на свой счет. Я желаю только, чтобы не ограничиваемо было чувство, которым преисполнено мое намерение и предложение.
Все мои желания стремятся единственно к славе Бога, отечества и августейшего Монарха нашего, к славе всего того, к чему душа моя благоговеет.
Как ciе мнение мое имеет главным основанием знамя, вмещающее в себе крест Господень, то я сочла долгом в самом начале испросить на мое намерение благословение преосвященнейшего митрополита С.-Петербургского.
Я писала к нему о сем и 22-го минувшего марта получила ответ, в котором его высокопреосвященство призывает благословение Божие на мое намерение. И потом я просила его освятить знамя, у сего мною представляемое и поместить оное в церкви.
26 апреля знамя ciе было доставлено митрополиту, который обещал оное освятить и поставить в алтаре храма Святого Благоверного Князя Александра Невского.
Если мое представление будет вами отвергнуто, то я надеюсь, что мне всегда будет дозволено удержать ciе знамя до тех, пор, покуда я могу оное приличным образом перевезти в мои земли, или может быть я его посвящу церкви Казанской Божьей Матери, украшенной знаменами взятыми у неприятеля. Мне кажется, что знамя, заключающее крест в себе, не может быть не принято в храме Божием.
Как знамя ciе уже помещено теперь в Троицко-Невской лавре, то я представляю мое мнение на рассмотрение С.-Петербургского дворянства.