Вздохнув, Люба перекрестилась и вышла во двор. Ох, уж эти косые взгляды соседушек, подружек свекрови. Ох, уж этот шепот в спину…
Прямо шипят, шипят, дескать, какая плохая невестка. И рук вон никудышная. Да как наш Петенька и позарился-то на нее? Приволок фифу городскую, будто своих девок мало.
А вот понравилась она Пете такой, какая есть. Худенькая, светленькая, улыбчивая…
Ему-то понравилась, а свекрови и подружайкам ее не по вкусу пришлась. Не по вкусу, да не по зубам.
Первые годы Люба все больше отмалчивалась, а после рождения второй дочки, как встала на дыбы, да показала свекрови и соседкам досужим, где раки зимуют.
- Давай, давай, пропиши им кузькину мать, - радовался свекор. – Давно пора, а то помру, кто за тебя заступится? А то, ишь, разошлись ведьмы!
- Бать, я тебе помру! – сердилась в ответ сноха. – Даже и не думай!
Вот свекра Люба сразу батей звать стала, а свекровь мамой назвать язык так и не повернулся.
Эх, милый, милый батя…
Родителей своих Люба в глаза не видела. Детдомовская…
Так что, свекор достойно заменил ей отца.
Как же она рыдала на его похоронах…
Рыдала и знала, что своим поведением вызовет новую волну негодования и слухов.
Но сдержаться не могла. Так было жаль его, так жаль…
И поползли же слухи, что неспроста сноха так по свекру убивается, ой, неспроста…
Одна из соседок Любе в лицо и бросила; было у тебя, что со свекром? Было ведь, если так горюешь по нему!
Люба ей тогда в морду плюнула, да пожелала, чтобы язык ее поганый отсох. Зла она тогда была, ох, как зла…
А соседка на следующий день заболела. Долго болела, горло все гнойничками обсыпало, ни поесть, ни попить по-человечески. А самое главное, языком не полязгать, голос пропал.
Долго болела соседка, а как в себя пришла, новые слухи поползли, будто Люба ведьма.
Да этот слух и на руку был, хоть в глаза теперь не лезли, а только в спину шипели, вот прямо как сейчас.
По правилам, незнамо кем написанным, Любе да Петру надлежало стоять возле гроба, пока все желающие не попрощаются.
А она и так припоздала; уже полный двор зевак набился, теперь в упрек поставят, что не поспешает.
В ведь было сказано; прощание в два дня! Так нет же, еще и двух нет, а уже тут как тут!
Нашли развлечение…
Остановившись возле гроба, Люба попробовала найти в сердце хоть капельку жалости, но не смогла. И стыдно так стало...
Вот может и действительно, дрянь она бессердечная?
Протяжно вздохнув, Люба опустила голову. Пусть думают, что скорбит…
Соседи подходили, говорили слова утешения, Люба только кивала, кивала, а сама думала; поскорее бы все это закончилось.
Исподволь взглянув на мужа, увидела, тот плачет. Да, ее Петя плакал как ребенок.
«Господи, ты мой хороший…»
Неожиданно в носу защипало, и она поняла; тоже сейчас разрыдается. Но разрыдается от жалости к мужу, а уж никак не к покойной свекрови.
Утешающе тронув мужа за руку, Люба бросила осуждающий взгляд на виновницу его слез, и оцепенела…
Свекровь смотрела прямо на нее. Смотрела зло, испепеляя черными глазами, на дне которых плясали языки адского пламени. И рука… рука вдруг шевельнулась и поманила пальцем.
Промелькнула глупая мысль, что жива свекровь, жива! И если честно, Люба даже успела обрадоваться этому. Пусть живет, лишь бы Петя не переживал. Да и вообще, пусть живет, да и все!
Но разум тут же охладил трезвым доводом, какое еще, жива? Из морга ведь привезли, а там известно, что с людьми делают. Хоть трижды жив будешь, оттуда все равно мертвым вернешься.
Поняв, что свекровь бесповоротно, навсегда и на сто процентов мертва, но, тем не менее, смотрит на нее и манит рукой, Люба почувствовала, как ее окутывает тьма и, жалобно вскрикнув, кулем осела на недавно подстриженный газон.
продолжение следует
начало здесь