Спасибо читательнице "Посиделок" Татьяне Муромцевой за идею написать статью о художнице Ирине Бируля (род. в 1944 году). И на отсылку к материалу о ее творчестве в журнале "Искусство Ленинграда" за март 1991 года - кому интересно, этот журнал есть в Сети.
И в самом деле замечательные, выразительные картины со смыслом - сразу веет сумрачным и притягательным Петербургом, вспоминаются его дворики, улицы и окна, за которыми - жизнь. Ее чудо и грусть. Художница с любовью пишет будничные детали - окна, свечу, керосинку, кота, мотылька - поднимая их до значений символов. Ирина Михайловна - сценограф, и многие критики отмечают некоторую "театральность" картин, не в плане напыщенности, а в том, что каждая деталь на своем месте, все построено и продумано так, чтобы сложиться и рассказать некую историю, которая отзовется в душе зрителя.
Некоторые работы Ирины Бируля созданы как иллюстрации к ее рассказам, которые также можно найти и почитать. Вот один из них:
Эпитафия Зингеру
Маленькими себя помните? Такими маленькими, что ножки стола кажутся соборными колоннами. И звуки, входящие в новорожденный мозг, откладываются в памяти на всю жизнь, особенно если этот звук бесконечно повторяется.
Все мое детство прошло под стрекотание швейной машинки. С этим звуком я засыпала и просыпалась: бабушка вышивала, а мама создавала замечательные авторские пальто.
Машинка эта казалась мне чудом из другого мира, она была огромной, прекрасной и... живой! Непонятное слово «ZINGER» сверкало на ее выпуклом боку в окружении перламутровых бусинок, которые были вставлены в медные чашечки, украшенные удивительным растительным орнаментом. Теперь-то я знаю, что именно это называется «ар-деко». А тогда мне было просто приятно гладить выпуклые цветочки на черных боках, крутить огромное блестящее колесо и наблюдать завороженно, как странной формы игла опускается и поднимается, пробивая податливую ткань.
После войны моя мама не рассталась с бабушкиной машинкой, и по-прежнему «машинкино» стрекотание не утихало в нашем доме. Но кроме памяти о бабушке, маме, детстве в коммуналке на Васильевском эта машинка для меня — олицетворение прекрасной эпохи модерна, когда любой предмет быта выявлял высокую культуру изготовления вещей. Это было время, когда каждая поварешка, тарелка, вилка хотели выделиться и не было еще в ходу страшных слов «общепит», «фабрика-кухня»...
А потом я узнала, что ставший таким родным и знакомым Дом книги был домом компании Зингера, о чем теперь свидетельствует возвращенная надпись на фасаде.
И «Эпитафия Зингеру» вовсе не печальное название! Это моя память и благодарность ему за дивные детские открытия и волшебные сны под стрекотание его прекрасного детища.
