Нежаркое, таёжное солнце садилось за макушки могучих, вековых кедров, заливая их нежным, розовым цветом. Разноголосо гомонила бесчисленная птичья рать, рассаживаясь в ветвях деревьев, провожая на ночлег уставшее дневное светило.
Который уж год подряд, в этот день, Прохор Данилович надевал белую рубашку, старенький свадебный костюм, и накрывал стол, на котором неизменно присутствовал запеченный на костре тетерев, любимое блюдо его ненаглядной Настёны, и дочки Варюшки. Напротив стола стояла большая фотография в резной рамке, с которой ему ласково улыбалась жена, держащая на руках заливисто смеющуюся Варюху. Прохор Данилович садился за стол, наливал половину граненого стакана "горькой", "чокался" с сиротливо стоящей на столе рюмкой, накрытой корочкой черного хлеба, и стаканом клюквенного морса, так любимого когда-то маленькой Варюшкой. Желал давно ушедшей в мир иной, и уже не существующей семье всего, чего им желала его истерзанная душа, и залпом выпивал водку, настоянную на душистых таежных травах. Начиналась долгая, неторопливая беседа о житье-бытье, о том, как трудно жить в одиночестве. Нет, нет, пусть ничего такого не думают! Они всегда рядом! Но, иногда, их все же так не хватает! Потом он надолго замолкал, глядя в одну точку, и снова начинал делиться планами на будущее, прося совета и поддержки. А фото молчало. И тогда он, низко опустив голову, долго и беззвучно плакал. А потом, взяв никем не съеденных тетеревов, уходил на зелёную таёжную лужайку, рядом с домом, покрытую летним, скромным разноцветьем, где его ждали два каменных креста. Здесь он похоронил свою семью двадцать лет назад, вопреки недовольству властей. То был самый страшный и черный день в его жизни. Их убили двое бежавших из лагеря рецидивиста, в надежде поживиться золотишком, которого у него никогда не было.
С самого утра на душе было как-то тревожно. Он проверил кормушки, снял силки и капканы, поставленные надоевшими мелкими браконьерами из близлежащих деревень, и решил пораньше вернуться домой.
Опоздал совсем на немного. На считанные минуты. Во дворе, в луже крови лежали его Настёнка и Варюша. По тропинке, уходящей в глубь леса, бежали двое. Не помня себя, Прохор вскинул карабин, и почти не целясь, выстрелил вслед бегущим. Тот, который бежал последним, споткнулся, и упал. Пуля угодила точно в затылок. Второй скрылся в зарослях. Его так и не нашли. Потом появились слухи - где-то в глубине тайги, на заимке, о которой мало кто помнит, живет то ли леший, то ли одичавший, грязный, заросший огромной бородой мужик. Его иногда встречали грибники и браконьеры, в страхе бежавшие при его появлении. Иногда в близлежащих селах у людей пропадали вещи, продукты, и даже оружие и патроны. Один Прохор доподлинно знал, кто этот самый леший.
В один из тоскливых, однообразных вечеров, он сидел на лавочке возле родных могил, и с тоской смотрел в догорающее алой зарей вечернее небо. "Знаешь, Настюша, нет мне покоя на этой земле, и не будет, пока этот выродок дышит со мной одним воздухом!" - Глухо проговорил Прохор. - "Я его все равно достану! А тогда уж можно будет и к вам собираться." С тех пор этой мыслью он и живет.
Сорок с лишним лет Прохор Данилович в этих местах служит лесничим и егерем в одном лице. Как пришел из армии, так и остался. С раннего детства прикипел душой он к этих удивительно красивым местам. Здесь женился на юной красавице Насте. Здесь родилась его любимая дочь Варюша. Он самозабвенно любил тайгу. Тайга платила ему тем же. Жизнь казалась прекрасной и удавшейся. Пока не случилась беда. И время распалось надвое. "До, и После". Что было "До" теперь казалось нереальным и призрачным, а "после" превратилось в череду унылых безрадостных дней. Держало его только одно - неукротимое желание встретиться лицом к лицу с убийцей его счастливой жизни.
Ударили первые морозцы. Тайгу припорошило легким, пушистым снежком. Прохор возвращался с обхода угодий домой, как вдруг увидел лежащего на тропе огромного, матерого волка. Тот смотрел на него пронзительным, немигающим взглядом. Прохор резко остановился, и медленно потянул карабин с плеча. Волк не пошевелился. Поодаль от серого гиганта сидела волчица с двумя волчатами подростками, и не сводила с Прохора глаз. "Что-то здесь не так" - подумал Прохор, и сделал несколько шагов вперед. Тут он увидел, что лапа хищника крепко зажата капканом. "Ах ты ж бедняга!" - проговорил Прохор. "Как же это я, дурень старый, капкан проворонил?? А людишки-то какие злые! Что им не говори, а они за своё. Ну, что тебе этот капкан? Насолил тебе волчара, так застрели! Зачем животину обрекать на мучительную смерть?? Ну, что, Матерый? Спасаться будем? " Прохор медленно подошел к лежащему волку, и опустился на корточки. Волк закрыл слезящиеся, наполненные болью глаза. "Сейчас, родной, потерпи!" Прохор с усилием разжал стальные зубы капкана. Волк медленно поднялся на лапы, и заковылял в чащу, оставляя за собой кровавый след. За ним исчезло и его серое семейство. "Ты погляди, нешто и у них есть что-то, похожее на любовь? Не бросили ведь в беде. Видно, защищать собирались до последнего! Живите, на здоровье, волчье семейство! Мало вас осталось. Извели лихие людишки ваше племя!"
После этого случая, Прохор стал спиной ощущать пристальный, волчий взгляд. Обернется, а они вот, совсем рядом крутятся. И никакой агрессии. Порезвятся как дети малые, и потом шасть в заросли, и нет их. И так до следующего раза. Иногда, по утрам, Прохор находил у крыльца "зарезанного" зайца, а однажды обнаружил молодого лосенка. "Ах ты, браконьер серый!" - поругал волка мысленно Прохор. "Ишь, заботливый какой! О семействе своем заботься, а я уж как ни будь сам!"
Ещё с утра по подоконнику весело барабанила капель, а к вечеру вдруг сильно подморозило, и ночью градусник опустился до минус сорока. Прохор пил чай. В печи уютно потрескивали дрова. У печки , вытянувшись во всю длину, уютно мурлыкал огромный сибирский кот. Мороз разрисовал окна затейливыми узорами. Любил Прохор в такие вечера поговорить с семьёй, рассказать о делах, о том, что предстоит сделать завтра. Нельзя же держать родных в неведении, и молчать долгими. зимними вечерами как "бука". Да и время за задушевной беседой проходит незаметно. Вдруг он услышал за окном какое-то взлаивание, похожее на собачье. "Кто бы это мог быть? Может чья-то псинка заблудилась, в тепло просится?" - подумал Прохор, взял карабин и пошел открывать дверь. Очень не хотелось выходить на лютый мороз!
У порога, перебирая замерзшими лапами, сидел "Матерый" с "семьёй", и жалобно поскуливал. "Ах ты волчина!" - Воскликнул удивленный Прохор. "Опять за помощью пришел? Проголодались? Даа! Не больно-то много наохотишься в такую стужу! Ну, погодь, сейчас мы эту беду поправим!" Прохор прошел в "холодную", и вынес на крыльцо освежеванную заячью тушку. "На, вот, поешь, да семейство покорми! Не густо, конечно, но, чем богаты!" "Матерый" аккуратно, с достоинством взял в зубы "подарок", повернулся, и стая растворилась в беснующейся снежной круговерти. "Это надо же! Такая зверюга, а поди ж ты! Знает, человек поможет!" И на душе у Прохора посветлело. Волк приходил несколько раз, пока, наконец, морозы не отпустили.
"Засиделся я, тут с вами, Настёнка!" - Обращаясь к фотографии сказал Прохор Данилович. Пора мне по "хозяйству" пройтись. Посмотреть, что, да как. Опять небось, браконьеры силков да капканов понатыкали. Вот же неугомонные! И мороз им не указ!"
Снежок аппетитно похрустывал под ногами. Яркое солнце пронизывало лес, заставляя сверкать мириадами разноцветных искринок, поднятый в воздух легким ветерком снежок. "Красотища-то неземная!" - Восхищался окружающей картиной Прохор Данилович. "Настенка с Варюшкой любили походить по лесу в такую погодку! Да вот, не могут они теперь полюбоваться эдакой сказкой!" Что-то странное привлекло его внимание. Прохор Данилович замер. Впереди, на тропинке стоял укутанный шкурами, с большим топором, обросший густой бородой мужик. Два полных злобы и страха глаза, буравили Прохора Даниловича из под густых, свалявшихся бровей. Это был он. Леший. Убийца! Сердце бешено заколотилось. Наконец, смилостивилась таки судьба! Свела с упырем! Прохор по волчьи оскалился, медленно снял с плеча карабин, и с упоением потянул затвор.
- Э, э, мужик! - прогудело лесное чудовище. Ты чо? Не дури!
- Не дурить, говоришь?? А ты забыл, что ты сделал в моем доме несколько лет назад??
- Да не я это! Гад буду! Это кореш мой! Я не убивал твою семью!
- О твоем кореше речи нет! Он давно уже досыта накормил могильных червей! А вот ты долго коптил этот свет! Теперь твоя очередь!
И тут Прохор заметил, как из густых зарослей показалось семейство "Матерого". Двое молодых волков сели сзади "лешего" в нескольких шагах. Сам "матёрый", с вздыбившимся загривком, и с оскаленной пастью, уселся слева от бандита. С его языка капала слюна. Волк глухо зарычал. Справа, не сводя лютых глаз с "лешего", молча сидела волчица. Лесной отшельник побелел. Это было видно даже сквозь густую, всклоченную бороду. - Слышь, мужик! Стреляй! Сожрут ведь волчары! - Просипел он.
- А зачем мне их стрелять? Они живут здесь долго, и не загубили ни одной человеческой жизни. А ты, зверь двуногий, не успел появиться, и сразу порешил две ни в чем не повинных души. И навсегда искалечил мою. Не буду я стрелять. Бог, он справедлив, и видит всё. Так пусть и решит по справедливости. Я пойду, а ты молись, если успеешь!
- Мужик! - по бабьи заверещал "леший" - Ну, простииии!!
- Нет тебе прощения, упырь. - Прохор Данилович повесил карабин на плечо, повернулся, и быстро зашагал прочь. Через несколько секунд за его спиной раздался дикий, нечеловеческий вопль.
"Матерый" ушел из этих мест навсегда. Он знал, двуногие никогда не простят ему убийства себе подобного, кем бы он ни был.
Прохор Данилович обмел снег с надгробий, открыл "маленькую", не закусывая выпил. "Ну, вот девоньки мои дорогие! Растопил волчок камень на моей душе! Видите вот, вроде бы и зверь дикий, а сердце-то у него человечье! Не дал мне руки замарать об падаль эту. По свойски с ним разобрался. Дай бог ему жить долго, и не лишиться семьи Трудно в этом мире одному, даже если ты - волк.
Канал "Стэфановна" предлагает Вашему вниманию рассказы: