Вилка выскользнула из пальцев и звякнула о край тарелки — на весь зал. Сидевшая напротив женщина — кажется, её звали Жанна Петровна — вздрогнула и перестала жевать салат. Олег даже не повернул головы. Спокойно резал стейк, аккуратно, как хирург, отделяя жилки от мяса.
— Марин, ну ты чего? — буднично спросил он, не отрываясь от тарелки. — Салфетку возьми.
У Марины в ушах шумело, как в метро на перегоне. Двадцать пять лет. Серебряная свадьба. Она надела то платье, которое он вроде бы хвалил три года назад, купила билеты в театр, думала — посидят вдвоём перед спектаклем. А он пришёл не один.
— Знакомься, это Жанна, наш новый главбух, — сказал он в дверях ресторана, даже не смутившись. — Ей по пути было, а одной ужинать скучно. Я подумал, вы найдёте общий язык, она тоже про дачу любит.
И вот они сидят. Марина, Олег и Жанна Петровна — женщина с громким голосом и массивными золотыми кольцами на каждом пальце. Жанна ела с аппетитом, рассказывала про свой ремонт и про то, как сложно сейчас найти нормальную плитку.
— Я вот говорю прорабу: мне нужен беж, а он мне тащит песочный! Ну ты понимаешь, Марин? — Жанна фамильярно подмигнула.
Марина смотрела на мужа. Он кивал, поддакивал, подливал Жанне морс. На Марину не смотрел вообще. Как будто её тут не было. Или будто она была предметом мебели — привычным удобным стулом, который просто стоит и выполняет функцию.
— Олег, — тихо сказала Марина.
— М? — он наконец прожевал кусок.
— Мы можем поговорить?
— Говори, — он пожал плечами. — У нас от Жанны секретов нет, мы же чисто по-деловому. Да, Жанн?
— Конечно! — хохотнула та. — Я вообще могила.
Марина почувствовала, как к горлу подступает горячий ком. Не от слёз — от злости. Той самой, когда хочется не плакать, а перевернуть стол.
— Я хотела поговорить о нас. О двадцать пятой годовщине. Которую мы, видимо, празднуем втроём.
Олег отложил нож. Вытер губы салфеткой. Посмотрел на часы.
— Марин, не начинай. Нормально же сидим. Что ты вечно драму на пустом месте устраиваешь? Жанна человек новый, ей в коллектив влиться надо, я как начальник отдела должен проявить участие.
— Участие? — Марина встала. Ноги были ватными, но стояла она твёрдо. — Ты привёл постороннюю женщину на наш юбилей, потому что тебе со мной скучно?
Жанна перестала жевать, вилка с листиком рукколы зависла в воздухе.
— Так, — Олег тоже встал. Голос его стал ледяным, тем самым «рабочим» тоном, которым он отчитывал подчинённых. — Жанна, извините. Нам, видимо, пора. Я вызову вам такси.
Дома молчали. Марина гремела посудой на кухне, хотя мыть было нечего — они же не ужинали. Просто переставляла чашки с места на место. Олег включил телевизор в гостиной. Бубнёж новостей раздражал, как зубная боль.
Марина вошла в комнату и выдернула вилку из розетки. Экран погас. Олег медленно повернул голову.
— Ты совсем? — спросил он без эмоций.
— Будто я тебе не нужна, — выдохнула она. Фраза, которую она носила в себе годами, наконец вылетела. — Ты живёшь со мной как с соседкой. Ешь, спишь, носки свои в корзину кидаешь. А меня ты видишь?
Олег вздохнул, снял очки, потёр переносицу.
— Марин, давай без истерик. Ты нужна. У нас налаженный быт, дача достроена, ипотеку за квартиру сына закрыли. Что тебе ещё надо?
— Мне надо, чтобы ты на меня смотрел! Как на женщину, а не как на мультиварку!
Олег посмотрел. Внимательно, изучающе. Так смотрят на машину, у которой барахлит двигатель, — чинить или продавать.
— Как жена ты мне нужна, — сказал он чётко, чеканя каждое слово. — Ты надёжная, хозяйственная, мать нормальная. А как женщина… — он сделал паузу. — Нет.
Марина отшатнулась, будто её ударили.
— Что?
— Что слышала. Марин, нам по полтиннику. Какая страсть? Какие «смотрел»? Ты себя в зеркало видела? И я себя видел. Мы партнёры. ООО «Семья». Работаем на общий результат.
— Я тебя раздражаю? — спросила она шёпотом.
— Бывает, — легко согласился он. — Когда начинаешь вот это… нытьё про чувства. Раньше, может, я и испытывал что-то. По молодости. Гормоны, все дела. Но сейчас — да, раздражаешь. Претензиями своими. Я прихожу домой отдыхать, а не выяснять, почему я на тебя не так посмотрел.
— Тогда давай разводиться.
Марина сказала это, чтобы напугать. Чтобы он вскочил, начал оправдываться, сказал: «Дура, я же люблю тебя». Это был козырь, последний патрон.
Олег даже не поменял позу. Откинулся на спинку дивана и сцепил руки в замок.
— Если тебе так важна любовь — уходи. Я не держу.
В комнате повисла тишина. Слышно было, как у соседей сверху работает стиральная машинка на отжиме. Гудела, вибрировала, билась о пол.
— Ты серьёзно? — голос Марины дрогнул. — Двадцать пять лет… Ты просто так меня выставишь?
— Почему выставлю? Квартира эта моя, добрачная, ты знаешь. Делить нам, по сути, нечего, кроме дачи, но на дачу я оформлял нотариальное согласие, ты сама подписывала, помнишь? Машину забирай, она старенькая, но на ходу. Счетов общих нет.
Он говорил об этом так спокойно, словно они обсуждали список покупок на неделю.
— Ты всё продумал, — прошептала Марина. — Ты заранее знал?
— Я всегда всё продумываю, Марин. В отличие от тебя.
Он встал, подошёл к окну. На улице было темно, февральская слякоть, фонарь мигал.
— Знаешь, почему я на тебе женился? — спросил он, не оборачиваясь.
— Потому что любил?
Олег хмыкнул. Короткий, сухой смешок.
— Была у меня до тебя одна… Ира. Вот её я любил. Так, что крышу сносило. Жить без неё не мог. А она мне нервы мотала три года. То уйду, то приду, то ты мне не подходишь, то мало зарабатываешь. Я извёлся весь. Похудел на десять кило, язва открылась. И тогда решил: всё. Хватит. Мне нужна нормальная, спокойная, предсказуемая. Без закидонов.
Он повернулся к Марине. Лицо его было спокойным, почти добрым.
— Я тебя целенаправленно искал, Марин. Такую, как ты. Из простой семьи, без больших амбиций, благодарную. Чтобы борщ был, рубашки глаженые, и чтобы мозг не выносила. И ты справлялась. Двадцать три года справлялась отлично. А последние пару лет начала… требовать. То внимания, то разговоров по душам.
— Я живой человек! — крикнула Марина. — Я не функция!
— Ты нарушаешь договор, — жёстко сказал Олег. — Негласный, но договор. Я обеспечиваю стабильность, ты — комфорт. Если ты не даёшь комфорт, а требуешь какую-то эфемерную любовь, которую я дать не могу и не хочу, — значит, условия изменились.
— Ты чудовище.
— Я реалист. Ты сама виновата, Марин. Слишком многого хотеть стала. Привыкла к хорошему. Шуба есть, машина есть, Турция раз в год. Чего тебе не живётся?
Марина побежала в спальню. Достала чемодан — тот самый, с которым ездили в Кемер в прошлом году. Руки тряслись, замок заедал. Она кидала туда всё подряд: кофты, бельё, зарядку от телефона, фотографию сына в рамке.
Олег стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел.
— Куда пойдёшь? К маме в Люберцы? У неё там кошки и запах валерьянки.
— Не твоё дело! — бросила она, запихивая сапоги.
— Или снимешь? На свою зарплату библиотекаря? Посмотри цены на «Циане». Однушка в нашем районе — пятьдесят тысяч. Плюс коммуналка. У тебя зарплата пятьдесят. На еду — ноль. Проживёшь?
Марина замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Он бил по самому больному — по страху. Она всю жизнь за ним, как за каменной стеной. Зарплату свою тратила на мелочи — косметику, книжки, подарки невестке. Она не знала, сколько стоит килограмм картошки, потому что закупался он. Не знала, как оплатить коммуналку.
— Проживу, — сказала она упрямо. — Лучше впроголодь, чем с тобой таким.
— Ну давай, — он отошёл, пропуская её. — Попробуй. Ключи на тумбочке оставь.
Она вышла в подъезд. Лифт не работал, пришлось тащить чемодан по лестнице с седьмого этажа. На третьем остановилась, задыхаясь. Села на ступеньку. Хотелось, чтобы открылась дверь наверху, выбежал Олег, забрал чемодан, сказал, что это дурацкая шутка.
Сверху было тихо. Хлопнула только дверь их квартиры. Закрылась на оба замка. Щёлк-щёлк.
Первый месяц Марина жила у подруги Светки. Светка была боевая разведёнка — жила весело, но тесно. В двушке: Светка, её дочь-подросток и две собаки. Марина спала на раскладном кресле на кухне. Утром просыпалась от того, что собака лизала ей ухо, или от того, что Светка гремела чайником в шесть утра.
— Да плюнь ты на него! — учила Светка, добавляя «Бейлис» в утренний кофе. — Ты посмотри на себя, Марин! Губы накрась, платье надень — и вперёд. Мужиков полно!
Марина послушно накрасила губы. Зарегистрировалась на сайте знакомств. Сходила на свидание с Михаилом, военным пенсионером. Он весь вечер рассказывал про свой гастрит и про то, какие женщины сейчас пошли корыстные. Марина пила дешёвый чай, кивала и чувствовала себя не на своём месте.
Денег катастрофически не хватало. Снять даже комнату оказалось сложнее, чем она думала. Нормальные квартиры в её районе стоили шестьдесят. За сорок — убитые бабушкины однушки с коврами на стенах и тараканами. И в другом конце Москвы, два часа в одну сторону.
Марина сняла крошечную студию в новостройке за МКАДом — её сдавала молодая пара, купившая квартиру в ипотеку. Стены картонные, слышно, как сосед чихает. Спала на надувном матрасе. Первый раз оплатила коммуналку сама — три с половиной тысячи — и сидела над квитанцией, сжимая зубы. Раньше она даже не знала, где эти квитанции лежат.
Олег не звонил. Сын звонил раз в неделю, спрашивал: «Мам, ну вы чего? Может, помиритесь? Папка злой какой-то ходит». Марина гордо отвечала: «Всё хорошо, сынок. Я живу полной жизнью».
Полная жизнь выглядела так: вечером она приходила в пустую студию, грела в микроволновке вчерашние макароны с сосиской — акция в «Пятёрочке» — и смотрела в окно на стройку. Экскаваторы рыли, краны медленно поворачивались, рабочие в оранжевых жилетах курили у бытовки. А у неё — тишина и надувной матрас.
Стыдно было признаться себе, но она скучала. Не по Олегу. По уверенности. По тому, что в холодильнике всегда была еда, которую он покупал. Что если кран потечёт — он починит. Что завтра будет похоже на сегодня, и это нормально. Она привыкла быть за мужем. А теперь была просто одна. И это было страшнее всего — что если заболеешь, никто даже воды не подаст.
Прошло полгода. Наступил август. Жара стояла невыносимая. Кондиционера в студии не было, вентилятор гонял горячий воздух. Марина лежала на матрасе, укрывшись мокрой простынёй, и думала.
Думала про Жанну Петровну. Про Олега, который сейчас, наверное, на даче, поливает огурцы. Про то, что ей пятьдесят два года, а у неё ни своего угла, ни накоплений, ни сил начинать всё сначала.
Она встала. Собрала вещи — их стало меньше, часть пришлось продать на «Авито». Вызвала такси.
Дверь открыл Олег. Он был в домашних трениках и футболке с надписью «Boss», которую она подарила ему на прошлый день рождения. В руке держал отвёртку — что-то чинил.
Он не удивился. Посмотрел на чемодан, потом на неё.
— Нагулялась? — спросил он ровно.
— Да, — тихо сказала Марина.
— Заходи.
В квартире пахло жареной картошкой с грибами. На столе в кухне стояла сковородка, две тарелки, нарезанный хлеб.
Две тарелки.
— Я знал, что приедешь, — сказал Олег, накладывая ей картошку. — Поэтому пожарил побольше.
Марина села. Руки дрожали. Она взяла вилку, но есть не могла. Горло перехватило.
— Прости, — выдавила она.
— Ешь, — он подвинул к ней тарелку. — Остынет.
Ели молча. Стучали вилки о тарелки. Марина смотрела перед собой и чувствовала, как внутри что-то гаснет. Та часть, которая верила в любовь, в гордость, в то, что она — не просто функция в чужой жизни. Гасла надежда. Оставалась только эта жизнь — с картошкой, с удобным диваном, с мужем, который не любит, но кормит.
— Жанна уволилась, кстати, — вдруг сказал Олег, не глядя на неё. — Сказала, коллектив токсичный.
Марина подняла глаза. Олег усмехнулся уголком рта.
— Ну и глупая, — сказала Марина.
— Согласен, — кивнул он. — Чай будешь?
Он встал, включил чайник. Марина смотрела на его спину — широкую, привычную, чужую. Она вернулась. Но того дома, который помнила, больше не было. Была крыша над головой и человек, который знал, что она вернётся. И она вернулась.
Она взяла кусок хлеба. Хлеб был вчерашний, подсохший. Но другого не было.