Зима-Лето

Нож застыл над огурцом. Лена стояла у разделочной доски и не могла вспомнить, что она только что собиралась сделать — нарезать, очистить, выбросить. Костя пришёл с тренировки минуту назад. Поставил сумку у двери и сказал, как будто сообщает, что на улице дождь: — Мам, я в Политех документы отправил. Через Госуслуги всё сделал, там нормально. — Куда отправил? — В Питер. Там специальность лучше, чем у нас. Я смотрел рейтинги. И ушёл к себе в комнату. Не спросил. Не посоветовался. Просто пришёл и поставил её перед фактом...

Нина Павловна третий раз промахивается мимо строчки и ставит подпись не там. Нотариус молча двигает к ней лист обратно, а Витя уже наклоняется через стол: — Мам, ну не тяни. Люди сидят. Это не продажа, это просто чтобы потом без беготни. У Нины в пакете шуршат справки, очки цепляются за подкладку, пальцы не слушаются. Она поднимает голову на женщину в сером пиджаке. — А жить я где остаюсь? Нотариус отвечает ровно, как будто сто раз это говорила: — Если дарение без обременения в виде права пожизненного проживания, собственник меняется полностью...

Наташа успела только снять куртку, когда Игорь уже стоял в коридоре — не виноватый, нет, а с таким лицом, какое бывает у людей, которые всё за тебя решили и теперь ждут, когда ты это примешь. — Люда звонила. У них с Колей совсем плохо. Она просит пожить пока у нас. — Пока — это сколько? — Ну, пока не разберутся. Наташа повесила куртку, прошла на кухню, налила себе чаю. Три с половиной года они прожили с Игорем в его двухкомнатной квартире на Войковской, и за эти три с половиной года Наташа выучила...

Бежевые туфли с золотой пряжкой стояли на коврике у двери. Каблук пять сантиметров, каждый год один и тот же магазин «Респект» на соседней улице. Надежда их узнала сразу. Свекровь. Из-за двери — голоса, смех, звяканье, телевизор. И мамин голос. Мама тоже здесь, значит, дело серьёзное. Когда Тамара Николаевна приезжала просто так, она звонила за полчаса. Без звонка — кто-то позвал. Надя нашарила ключи в сумке. Апрель в этом году был холодным, она весь день проходила в куртке поверх пиджака и сейчас думала, что хорошо бы сначала снять куртку, выдохнуть, съесть что-нибудь без посторонних...

За стеной Сергей разговаривал с Алиной — тихо, мягко, голосом, каким никогда не разговаривал с Ниной. «Доченька, ну хорошо, ну не плачь, я разберусь». Сорок минут уже. Нина стояла в ванной и смотрела на тест — две полоски, яркие, без вопросов. Сергей вошёл. Увидел тест на раковине, потом посмотрел на неё. Пять секунд молчания. — Это точно? — Второй уже. Оба одинаковые. Он взял тест, покрутил в руках. Нина ждала чего-то — сама не знала, чего именно. Может, обнимет. Может, скажет что-нибудь. Он сказал: — Надо к врачу сходить, чтобы официально...

Левый тапочек стоял носом к стене. Ирина замерла в коридоре, ещё в пальто, с сумкой в руке. Она всегда ставила оба тапочка носами к выходу — привычка дурацкая, но за восемь лет одной жизни в квартире такие вещи становятся чем-то вроде замка́. Ты знаешь, как у тебя стоят тапочки. И когда они стоят не так — значит, кто-то их трогал. Она прошла на кухню. Чашка, которую утром поставила в сушилку ручкой вправо, стояла ручкой влево. — Ладно, — сказала она себе вслух, — бывает. Только это было не первый раз...

Поезд стоял в Перми двадцать минут. Митька тянул за рукав и канючил про туалет, Лена вышла на перрон, и как-то так получилось — состав тронулся и ушёл без них. Она стояла с одной сумкой, всё остальное ехало в вагоне. Митька смотрел на неё снизу вверх. Ему было восемь, и он уже давно научился не задавать лишних вопросов. — Мам, а мы куда теперь? — Сейчас разберёмся, — сказала она. Вокзал в Перми — это отдельная история. Вечером там пахнет пирожками с лотка и ещё чем-то таким, что называется одним словом — «толпа»...

Светлана поставила торт на стол и только тогда поняла — свечей нет. И задувать их некому. Торт она купила в кондитерской за углом, потому что там делают нормальный бисквит, не то что в супермаркете. Пятьдесят пять лет. Красивая дата. Половина столетия плюс ещё немного. Катя не позвонила. Обещала вечером — и, может, ещё позвонит, время только начало шестого. Но как-то уже понятно было, как этот вечер сложится: телевизор, торт на одну персону, гирлянда на зеркале в прихожей, которую Светлана в ноябре повесила и так и не сняла — с ней квартира выглядит менее казённо...

Я стоял в приёмном покое с куском арматуры в левой руке — зачем схватил, не помню — и не слышал ни единого звука. Врачиха шевелила губами, медсестра что-то кричала кому-то за спиной, а у меня в голове стояла вата. Плотная, глухая, как будто кто-то засунул мне в уши по рулону стекловаты «Изовер» и утрамбовал. Шесть часов назад я был нормальным мужиком. Владельцем мастерской по металлоконструкциям, мужем, отцом, налогоплательщиком. А потом на участке рванул газовый баллон, и всё это кончилось. Ну, не всё...

Наташа перечитала квитанцию в третий раз, сидя на табуретке в коридоре. Бумажка выпала из кармана Лёшиной куртки, когда она собирала вещи в стирку. Потребительский кредит, сто двадцать тысяч рублей, двадцать четыре месяца, платёж шесть триста. Оформлен три дня назад. Муж ей ни слова не сказал. Лёша вернулся с работы через час и сразу понял по лицу жены, что разговор будет тяжёлый. - Это что? - Наташа положила квитанцию на кухонный стол. - Где нашла? - В куртке. Лёш, мы же договаривались. - Мы договаривались, что Варьке на день рождения подарим собаку, - спокойно ответил он...

Градусник пискнул. Тридцать восемь и семь. Света стряхнула его, тяжело выдохнула и потянулась к сыну — у пятилетнего Лёшки температура под тридцать девять держалась третий день. Тут экран телефона засветился. Звонила свекровь. — Светочка, передай Андрюше, я на Казанском. Поезд только пришёл, — бодро и даже торжественно сообщила Нина Павловна. — Через часик буду. Такси возьму, не суетитесь. Света едва не выронила влажное полотенце, которым обтирала ребенка. — Нина Павловна, подождите. А Андрей знает? — Зачем ему заранее знать, я же мать, а не чужой человек с улицы, — хмыкнула свекровь...

Я стоял у раковины и мыл тарелку из-под гречки, когда в дверь позвонили. Открываю — сосед Генка Пахомов, лицо красное, в руке жёлтая рулетка, которую я потом двадцать лет видел чаще, чем собственную жену. - Слушай, Лёха, ты свою тумбочку зачем на мою сторону выдвинул? Тут метр двадцать было, а стало метр ноль пять. Я даже не сразу понял, о чём он. Тумбочку в коридоре переставила мать, потому что дверь в ванную стала цеплять за угол после того, как мы петли поменяли. Обычное дело — коммуналка, трёхкомнатная квартира на Большой Академической, два лицевых счёта, два семейства...