Как сладко и уютно было засыпать холодными декабрьскими ночами под бабушкины сказки, когда на улице выл и бесновался сумасшедший хазри, закипало море, стонали оконные стекла, а под мягким одеялом было тепло-тепло.
В начале 50-х годов минувшего столетия только-только были отменены хлебные карточки, но еще действовал прожекторный контроль над бакинскими небесами. Лучи прожекторов из разных концов города хищно сходились в беззвездном черном небе на одинокий звук самолетного мотора, и, когда они скрещивались и высвечивали самолет, казалось, что раздастся пулеметная очередь и он рухнет вниз. Но то была только проверка бдительности, что-то вроде игры. Потом этот контроль тоже отменили, хищные лучи перестали перебинтовывать ночное небо, но неотмененной осталась луна, и она, вдруг возникнув из-за низких облаков, заливала Баку прозрачным серебром, сказочно преображая деревья и булыжники, купола и минареты «верхнего города», где мы жили.
Минаретов и куполов, возвышавшихся над сплетением узких извилистых улочек с еще старыми, не отреставрированными домами, банями и базарами, особенно много было в Ичери шехер, охраняемом Девичьей башней. Бабушка Баладжа ханым низким сипловатым голосом рассказывала мне длинные азербайджанские сказки про проделки безбородого Кёсы, про Меликмамеда, младшего сына падишаха, про споры плешивого хитреца Кечаля с Шейтаном, чертом то есть… Я слушал, натянув шерстяное одеяло до подбородка; бабушкин голос убаюкивал, и я тихо засыпал.
Баладжа ханым знала множество сказок. Я очень любил одну из них с выразительным названием «Ах! Ох!» о злоключениях героя по имени Селим в разных древних городах, особенно историю с колесом судьбы, что однажды вознесло Селима в поднебесную высь минарета, где его схватила огромная птица. Мне всегда представлялось, что это минарет мечети Дворца Ширваншахов, поскольку Ичери шехер, залитый таинственным лунным светом, был в моем воображении местом действия народных азербайджанских сказок. Бабушка Баладжа ханым, происходившая из старинного сейидского, то есть духовного, рода, сама казалась мне сказочным персонажем, хотя и курила крепко пахнущие папиросы «Прибой». И вот мне виделось, как она, укутанная в длинную черную чадру, быстро движется по горбатым улочкам Ичери шехер вслед за тенью огромной птицы и грозит ей сухоньким кулачком. В этом месте мне представлялось, что луна исчезает, всё погружается во мрак, возникают лучи прожекторов, в перекрестии которых я с замиранием сердца различал, что птица несет в лапах с изогнутыми желтыми когтями не Селима, а меня. Под бабушкину сказку в декорациях старой бакинской крепости в предновогодний месяц мухаррам я и засыпал.
Мы жили на улице Мирзы Фатали в старом дедовском двухэтажном доме. Наша семья занимала две трети второго этажа, так что большая комната по соседству с нашей квартирой и то ли две, то ли три комнаты на первом этаже долго пустовали. Но отец никогда никаких квартирантов не пускал, как они ни просились. Не любил папа чужих. Поэтому появление в нашем доме пожилой женщины, к тому же не азербайджанки, что в «верхнем городе» было весьма нечастым событием, стало предметом соседских пересудов и слухов. Но к новой жиличке быстро привыкли и признали ее своей, хотя она всегда как бы держала дистанцию. Без чопорности, с неизменной приветливой улыбкой – в отношениях с ней никто и помыслить не мог амикошонства. Невесть какими судьбами занесло ее в послевоенный Баку; впрочем, таких, как она, в нашем городе в 1950-х годах появилось немало. А в жилички ее нам сосватала какая-то близкая мамина подруга, дав характеристику «порядочная женщина». Папа смирился.
Звали ее Рената. Когда я впервые назвал ее «тетя Рената», она строго поправила: «Рената Адамовна». Я прыснул: «адам» по-азербайджански значит «человек», получалось Рената Человековна. Когда я это сказал, она расхохоталась. Мы подружились. Оказалось, что Рената Адамовна была полькой из Львова, по-русски она говорила с немного жестким акцентом. Однажды я услышал от нее сказку о Золушке, в другой раз – о Синей Бороде, сочиненные Шарлем Перро. Про вторую сказку Рената Адамовна сказала, что она готическая. Я спросил: «А что такое «готическая»?» Она ответила, что приближаются сразу два праздника. Один – великий, называется Рождество, а второй – просто хороший и веселый, Новый год. Если родители отпустят меня с ней погулять, она поведет меня в «одно местечко» и там объяснит, что такое готика.
Родители отпустили, и у нас случилась чудесная прогулка по городу. Сперва я показал ей Ичери шехер и минарет мечети во Дворце Ширваншахов, откуда огромная птица из сказки «Ах! Ох!» унесла Селима. Потом Рената Адамовна повела меня на бывшую Телефонную улицу и показала лютеранскую кирху, построенную в разгар нефтяного бума в конце XIX века немецким архитектором Адольфом Эйхлером для духовных нужд быстро выросшей немецкой колонии в Баку, обслуживавшей этот самый бум. То есть тогда я, конечно, всего этого знать не знал, как и почти ничего не понял из ее рассказа о Рождестве и христианстве. Кроме одного: в эту пору две тысячи лет назад в другом восточном городе случилось что-то очень важное. Тогда Рената Адамовна сказала: «Представь себе такое же старинное местечко, вроде того, куда ты меня сегодня водил. Но вместо мечетей с минаретами и домов со стрельчатыми окнами там все строения похожи на эту кирху, только куда более высокие и красивые. Так вот, и сами эти островерхие здания, и страшноватые сказки вроде Синей Бороды, которые немецкие и польские бабушки рассказывают на ночь своим внукам, называются готическими. Понял, малыш?»
Мне кажется, я понял. Во всяком случае, потом, когда я читал сочинения европейских сказочников, истории про рыцарей Круглого стола и Робин Гуда, иллюстрированные замечательными художниками, всегда рядом с Камелотом короля Артура и другими романтическими средневековыми замками возникал образ скромной бакинской немецкой кирхи на бывшей Телефонной, а ныне улице 28-го Мая.
В тот Новый год мы впервые после войны наряжали дома елку, накрывали праздничный стол, на котором салат оливье и плов сабзи-говурма соседствовали так же, как мечеть и кирха в Баку. Баладжа ханым вдруг сказала, чтобы мы пригласили на праздник нашу жиличку, если у нее нет иных планов. Потому что она хорошая женщина. Рената Адамовна приглашение приняла, пришла с шампанским, на которое Баладжа ханым покосилась, но промолчала. Потом, когда куранты пробили 12, застолье разгулялось, пани Рената вышла, вернулась с маленькой гитарой и неожиданно сильным и чистым голосом спела под собственный аккомпанемент про звон бубенцов издалёка, тройки знакомый разбег и искристый снег, что расстелился широко вокруг.
Читайте еще:
Воспоминания бакинца: игры детства
Норд: Александр Иличевский о зиме на Абшероне
Текст: Фархад Агамалиев
Иллюстрация: Дмитрий Коротченко