Примятые васильки и ромашки пахли горьковатой свежестью. А ещё – влажной от прошедшего дождя угольной пылью. И… его ладонями, что никогда не отмывались от угля. Григорий Ефимович смотрел на неё и улыбался, а она, чтоб не расплакаться, – и от счастья, и от неясной ещё горечи, – быстро убежала в свою маленькую комнатку, поставила букет в банку с водой. И всё же не сдержала слёз.
Вечерело. У Григория Ефимовича закончилось совещание. Шахтёры расходились, и Катюше надо было вымыть полы. Григорий Ефимович вышел в коридор, собрался закурить. Катя старательно прятала от него заплаканные глаза. Он присмотрелся к девчонке, встревоженно приподнял своей большой ладонью её личико:
- Катя?.. Ты плакала?
Она хотела улыбнуться, а губки снова задрожали.
- Кто обидел? Рассказывай.
Катя покачала головой:
-Никто… не обидел. Я… Мне, Григорий Ефимович, полы здесь надо вымыть… Чтоб завтра утром чисто было.
Он обнял её плечики:
- Может, устала ты? Отдохни. Чисто здесь. Ты обедала? Отвёл бы тебя к Марии Платоновне, да мне в шахту надо.
- Я потом. Вот полы вымою.
К Кравцовым Катя не пошла. Сидела на крылечке у конторы, ждала, когда он поднимется из шахты, – чтоб просто посмотреть на него… И задремала. От ночной прохлады куталась в старенькую кофточку, чему-то улыбалась. И снилось ей, что она стоит на качелях. Такие там, на Селезнёвском руднике были, – деревянные, высокие, крепкие. И качели вдруг взлетели, – даже дух захватило, но было не страшно, потому что там, в немыслимой и счастливой вышине, качели мягко и бережно колыхали её…
Григорий на руках отнёс девчонку в её комнату, осторожно прикрыл одеялом: жена крёстного принесла в контору, чтоб не мёрзла девчонка по ночам. Вообще, Мария Платоновна качала головой: негоже девчонке в конторе жить! Ладно, пусть днём моет-убирает… Хотя за вами разве намоешься-наубираешься!.. А потом пусть к ним приходит, с девчонками ночует. Но девчонка наотрез отказалась, упрямо бровки свела:
-Григорий Ефимович и ночью работают. Ему моя помощь в любую минуту может потребоваться. Я ему чай заварю… Масло в лампе поменяю, окно приоткрою, проветрить, – курят они много…
А загоревала Катюша, как услышала разговор Марии Платоновны с соседкой. Катя допивала молоко с хрустящей, ещё горячей горбушкой, от удовольствия даже глаза прикрывала… И вдруг замерла. Глафира Носачёва говорила:
- Жениться бы ему… Наша старшая, Дарья, уж который год глаз с него не сводит… Ещё ребятами были, играли вместе в дубках вон. Уже тогда Григорий нравился ей. Говорила Даша, – вырасту, мол… Невестой Гришкиной буду, а потом – женой…
Мария Платоновна соглашалась:
- Кто ж говорит-то… Жениться пора: с Масленицы двадцать пятый год Григорию идёт. И дочка у вас с Захаром хорошая, лучше и искать не надо, – своя, на глазах росла. Скажу вот Фёдору, чтоб поговорил с крестником, – авось, присмотрится Григорий к Дашутке, даст Бог, – сладится у них. Чтоб на Покров и свадьбу.
Катюша растерянно поставила на стол недопитую чашку с молоком, тёплую горбушку рядом положила. Конечно, она знала, что Григорий Ефимович – взрослый, начальник, к тому же… А ей самой с начала лета шестнадцатый пошёл, и она ещё не понимала, почему сердечко так счастливо стучит, когда видит его… Почему хочется видеть его, голос его слышать. Полы в конторе мыла до блеска, – для него. Старалась, чтоб ни пылинки не легло на его стол, на бумаги важные. А над рубахами его, когда стирала, – замирала. Оглядывалась, – чтоб никто не видел, на секунду прижималась лицом, вдыхала запах его силы.
На следующий день, в обед, прибежала к Кравцовым. Помогла девчонкам и Марии Платоновне яблоки нарезать, на крышу поставить, чтоб сохли, – зимой на узвар. Обедала-не обедала, в соседский двор поглядывала, – ей непременно надо было Дарью Носачёву увидеть. А когда увидела, от обиды реснички жалко задрожали: красивая Дарья!.. Глаза тёмно-карие, смелые, улыбчивые, коса – в руку толщиной, и – до пояса… Мягкие, круглые плечи, высокая, крепкая грудь. Из-за Дарьиной груди особенно обидно было: Катюша по-девчоночьи затаённо опустила глаза на свою, горько вздохнула, – почти незаметно перекатываются маленькие недозрелые яблоки. А Григорию Ефимовичу, такому сильному, красивому, поди, сейчас красоты хочется, – такой, как у Дарьи…
Ещё недавно Катюша радовалась, когда Григорий Ефимович привозил ей гостинцы из города. А потом догадалась: он конфеты ей привозит, как маленькой… А потом он принёс ей цветы со степи, .достал из-за пазухи примятый букет. Она прикоснулась губами к ромашкам, вспыхнула от жаркого стыда: показалось, что смуглой груди его коснулась, – там, где пуговицы на расстёгнуты были…
… Оказалось, хорошо, – что Крапивин, медведь этот, муж Александрины, уехал на Селезнёвский рудник, учиться у тамошних артельщиков горноспасательному делу. В первый же день Элфорд просидел в конторе до вечера. Десятники, Андрей Воронов и Павел Береговой, недоуменно поглядывали на Криса: с чего это такой интерес к шахтным делам объявился у британца! Обычно он в конторе не задерживался, отправлялся побродить по посёлку. Прогулки свои называл он наблюдениями – за тем, кто из муушшиков своровал кирпичи, а кто – брёвна и доски…
А сейчас вдруг лампы рассматривал, – к которым был абсолютно безразличен. Каак это!.. – Сто лет не нужны ему эти лампы!… С наступлением темноты заметно оживился, как бы между прочим, вышел на крыльцо, – подышать свежим воздухом. И шустро, прямо как кот в темноте, направился на ту улицу, что у самых дубков, к дому Крапивиных. Правда, с непривычки заплутал, было, – темнеет рано, а дома у этих шахтёров одинаковые, и калитки одинаковые, и заборы… Не заметил Крис, как какой-то рослый мужик в кепке обогнал его.
Элфорд долго присматривался к калитке, даже руками её щупал. Решил, что попал правильно. Только приоткрыл калитку, – кто-то огрел его по спутанным волосам грязной метлой:
- Наажрался… глаза залил, идолюка! Калитку свою не знаешь! А ну,– пошёл отсюда!!! Сейчас вот кобеля спущу, – он тебе враз поможет… дорогу отыскать!
В превеликой досаде Крис узнал голос этой совсем неуважительной, грубой женщины, что вечно плюётся подсолнечной шелухой, – особенно далеко у неё получается плеваться, когда она делает это вслед ему, Крису Элфорду… Впрочем, Крис тут же утешился: эта… – как там её?.. – Груня, как огонь маяка, указала ему путь, – значит, дом Александрины рядом, и он, Крис, у цели! Этой ночью Александрине нечего бояться: Селезнёвский рудник далеко, и медведь её грязный тоже далеко.
Крис ловко и бесшумно проник во двор. В предчувствии близкого наслаждения – сегодняшней ночью у них с Александриной, наконец-то, будет взаимная любовь, – Элфорд присел под окном. Представлял, как хороша будет Александрина в таинственном мерцании старой шахтёрской лампы, которой освещалась горница… Осторожно, чтоб эта… – как там!.. – глазастая и ушастая соседка Груня ничего не увидела и не расслышала, поскрёбся в окно… Окно приоткрылось. Тёмная, безлунная ночь засверкала в глазах Криса яркими вспышками, – будто одновременно зажигался огонь в тысячах шахтёрских ламп… А потом стало ещё темнее. Крис смутно догадался: это оттого, что кто-то сильно ударил его по голове деревянной скалкой, которой женщины на Кипучей раскатывают тесто для лапши и для вареников. И этот кто-то – малолетняя девочка!.. Откуда в её худых руках столько силы!.. Возмущённый девчоночий голосок объяснил:
- Да это, мам, снова кот Грачёвых, – к нашей сметане подбирался! Так я его – скалкой!..
Всё дело в том, что Наташка ни одного кота – даже за целую кринку сметаны! – не ударила бы скалкой…
С крыльца Крапивиных не спеша спустился Григорий Ефимович. В свете вспыхнувшего огонька папиросы присмотрелся к притаившемуся Крису. Посочувствовал:
- Либо заблудились в темноте-то, господин Элфорд?.. Давайте, доведу Вас до Вашего тарантаса.
Григорий Ефимович обещал Крапивину, что будет заходить к Александре с Натальей, – мало ли, что понадобится!
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 7 Часть 9 Часть 10 Часть 11
Часть 12 Часть 13 Часть 14 Часть 15 Часть 16
Навигация по каналу «Полевые цветы»