– Николай Максимович, глядя на вас, на ваши интервью, складывается впечатление, что вы никогда не болели звездной болезнью; почему?
– А кто вам сказал, что не заболел? Вы понимаете, конечно поначалу немножко крыша-то едет от собственной значимости. Но опять-таки – это детское, что вы видели в своем детстве, как общались, как вас дома, грубо говоря, осаживали, когда вы садились за стол. У всех было по-разному.
Я очень хорошо понимаю, кем я являюсь по должности, я очень хорошо понимаю, кем я являюсь по своему месту, по значимости в искусстве. У меня нет никаких ни розовых очков, ни каких-то скромностей.
Есть моя профессия, и ее часть – это давать интервью. Когда мы учились в Московском хореографическом училище, мы выезжали в капиталистические страны, и первая моя страна, в которую я поехал, будучи шестнадцатилетним мальчиком, – это была Япония. Был еще Советский Союз, и нас, конечно, готовили «люди в штатском». Нас выбирали: тех, кто хорошо учился, кто хорошо отвечал на вопросы, они отслеживали это. Мы должны были правильно отвечать на вопросы касательно каких-то политических изменений и так далее.
В этой школе училась внучка Горбачева, а классом постарше внучка Андропова. Потому школа эта была «самая главная в стране», у нас каждый служащий был сотрудником какой-нибудь организации. И сейчас я понимаю, как с нами правильно работали. И этот человек, который нас готовил к интервью, он, во-первых, был очень красивый человек, который у меня тогда, в детстве, вызвал какое-то фантастическое восхищение. Если бы меня тогда спросили «каким-бы ты хотел, чтоб был твой папа», я бы показал на этого человека. Очень красиво одетый, строго, но между тем и модно. Очень хорошо говорящий на языке. Никакого не было на нас нажима, давления. Это все было так по-доброму.
И вот он нам объяснял, что наша профессия подразумевает интервью, подразумевает пресс-конференции. О чем-то надо говорить, о чем-то не надо. И когда мы приехали в Японию, мы стали давать интервью и так далее. И как это у меня по жизни пошло.
Но я человек очень откровенный и не умеющий врать. Нет, я могу соврать, но послезавтра вы меня раскроете, потому что я не смогу запомнить, как соврал. Потому моя няня, понимая, что я такой, что я обязательно «спалю поляну», она меня научила стихотворению, которое написал Борис Заходер.
Правду высказать
Недолго,
А соврешь –
Придется долго,
Долго-долго,
Долго-долго.
Может быть, – из чувства долга –
Без конца
Придется врать.
Лучше
Времени не трать!
И вот это стихотворение, оно мне как-то показало, что ну правда, зачем зря тратить время на это.
И мама постоянно объясняла, что доктор – это профессия, педагог – это профессия, водитель троллейбуса – это профессия, и артист – это профессия, ничего сверхъестественного в себе эта профессия не несет.
Почему она так была этим обеспокоена? С первого шага в хореографическое училище я стал объектом внимания. Фигура, данные – они меня делали ребенком исключительным, и мама это очень понимала, она очень боялась и видела, что я кайфую от этого. И она мне давала понять, говорила: «Никочка, ты должен понять, это же не ты сделал, какое ты имеешь к этому отношение, это же я тебя родила». Она очень честно и правильно говорила.
И в какой-то момент, когда уже мамы не было, когда «крыша летела», а чем больше меня ругали, чем больше писали гадости, тем она больше летела... В нашу жизнь ворвался интернет, когда вылилась вся эта чернуха и грязь, и я невольно «попал», я понял, что сейчас могу спастись только одним: «Дом поросенка – это крепость».
Сегодня я в принципе никуда не хожу, а если и хожу куда-то, то это мои друзья или я обещал, что буду. У меня нет никакой «свиты», я неприемлю это. Я ни разу никому не платил, чтобы у меня брали интервью или сняли передачу, написали книгу – это все была инициатива других людей. Я в этом плане безумно счастливый человек, в своем поколении. Потому что многие мои коллеги заняты вот этим, чтобы их сняли и так далее, взбиванием пены.
Потому тут есть момент, когда я понимаю: как рожа из телевизора я привлекаю внимание. И для меня фраза Познера навсегда явилась такой эмблемой, что если постоянно показывать по телевизору лошадиный зад, то и он станет популярным.
Став телевизионным человеком, я видел трагедии людей, которых перестали показывать, эту ломку, слезы, переживания. Не хочется болеть этим.
