Литературный блог Леонида Карпова

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, сжимая тонкими пальцами фарфоровую чашку так, словно это была хрупкая истина, доступная лишь ему одному. Его чело, изборожденное морщинами глубоких раздумий о судьбах Отечества, было обращено к окну. Он созерцал серую петербургскую морось октября, находя в ней некое экзистенциальное изящество. «Мир, – думал Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне, – есть лишь совокупность явлений, требующих не только созерцания, но и милосердия. Мы, люди просвещенные, обязаны нести факел гуманизма даже туда, где тьма кажется непроглядной»...

Платон Пантелеймонович Похотливый застыл у витрины кофейни с миной столь величественной, будто он в одиночку модерировал дебаты в Совете Безопасности ООН. Его пенсне сияло холодным блеском абсолютной истины, а крахмальный воротничок держал шею в такой тиранической осаде, что прохожие при виде его фигуры чувствовали внезапный позыв встать во фрунт и застегнуть все пуговицы. «Где та стройность бытия, та аполлоническая ясность, что отличала эпоху Перикла? – мысленно вопрошал он, меланхолично помешивая ложечкой остывающий глясе...

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял на своем незастекленном балконе, кутаясь в поношенный фланелевый халат, и с достоинством истинного патриция взирал на весеннюю петербургскую слякоть. В его голове роились мысли благородные, почти античные. Он мыслил категориями государственными, представляя себя то ли просвещенным монархом, то ли, по меньшей мере, хранителем чистоты народного духа. – Посмотрите, – шептал он в пустоту комнаты, – как вульгарно капает с козырька. В этом хаосе капель нет ни ритма, ни благозвучия...

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне с видом знатока, ожидающего по меньшей мере депешу из Ватикана, а не чашку остывающего цикория. Мир представлялся ему сложной симфонией смыслов, где даже шум трамвая был не чем иным, как отголоском спора Канта с Юмом. – Какая, однако, нюансировка бытия, – бормотал он, глядя сквозь пенсне, как солнечный зайчик дрожит на краю сахарницы. – Все в этом подлунном мире подчинено строгой системе восприятия. В этот момент за соседний столик опустилась грузная дама в шляпе...

Платон Пантелеймонович Похотливый замер у окна своей холостяцкой обители, задрапированный в бархатный шлафрок оттенка перезрелой, едва ли не пустившей сок сливы. В его холеных пальцах покоился томик Шопенгауэра, однако дух его парил в эмпиреях высокой геополитики, пытаясь нащупать пульс самого мироздания. Вооруженный моноклем, Похотливый смотрел в пыльное окно, за которым расстилался серый петербургский вечер, тяжелый, как невыплаченный кредит, и чистый, как слеза младенца, еще не познавшего разочарования в суверенной демократии...