Литературный блог Леонида Карпова

Она не вошла в долину – она была этой долиной. Когда Теллура (так ее называли редкие безумцы, выжившие после встречи с ней) сделала шаг, птицы замерли в полете, а вековые сосны вздрогнули, стряхивая хвою. Ее кожа, цвета влажного базальта, поглощала солнечный свет, не отражая его. Казалось, сама тьма недр обрела плоть. В ней не было суеты. Движения Теллуры были медленными, как дрейф континентов. Она присела на край каньона, и камни под ней не просто хрустнули – они стонали, признавая власть той, что была старше их всех...

В центре шумного зала всегда оставалось пятно, которое взгляд обходил стороной, пока не упирался в него, как в бетонную стену. Это была она – Валерия по прозвищу Вакуум. На вернисаже в ее честь не было картин. Стены затянули в глубокий матовый бархат, поглощающий свет. Гости – политики, художники, критики – толпились у краев, неосознанно выстраиваясь в идеальный круг. В центре стояла она. Она не была прозрачной. Напротив, она была пугающе плотной. На ней было платье цвета Vantablack, которое стирало складки ткани, превращая ее силуэт в провал в пространстве...

Утро в спальне Клементины началось не с кофе, а с героической попытки выглядеть как «муза в тумане», хотя туман исходил исключительно от увлажнителя воздуха, который она купила по скидке. Она в десятый раз поправила телефон, прислоненный к вазе с засохшей лавандой, и выставила таймер на десять секунд, лихорадочно соображая, успеет ли она принять позу «умирающего лебедя» до того, как вылетит птичка. Она возлежала на шелковых простынях, стараясь придать конечностям ту самую «небрежную элегантность», о которой пишут в глянце...

Женщина по имени Семантика (или просто Сема) возникла в полицейском участке как ошибка в протоколе. – Фамилия, имя? – буркнул дежурный, не поднимая глаз от клавиатуры. – Я – сумма ваших предикатов, – ответила она. Дежурный напечатал: «Женщина, на вид 30 лет, рост средний, одежда обычная». Семантика охнула. Ее роскошное платье, только что мерцавшее парчой метафор, мгновенно превратилось в серый дождевик из масс-маркета. Кожа потускнела, губы слиплись в тонкую линию. Она стала банальной. – Слышь, гражданка, не умничай...

Ее зовут Ариадна, но это имя – лишь эхо, которое она шепчет самой себе в 4302 горла одновременно. Она не «мы». Она – абсолютно одинокое «я», чьи нервные окончания растянуты по всем часовым поясам планеты. В 6:00 по Гринвичу Ариадна открывает глаза. В Лондоне она чувствует холодную влажность простыней, в Дели – сухую пыль на губах, а в Сиднее – соль океана на коже. Это не многоголосие, это один поток мыслей. Она чистит зубы в Мехико, и в этот же миг ее «я» в Осло ощущает привкус мятной пасты, хотя там она всего лишь пьет горький кофе...

Она не ждала его, как ждут у окна. Она ждала его, как океаническое дно ждет осадочных пород – миллионами лет терпеливого принятия. Ее звали Орогения, хотя для редких геологов, чьи буры вгрызались в ее «кожу», она была просто Араратским хребтом или фундаментом мегаполиса Нум. Она не имела голоса, но ее чувственность читалась в изгибах антиклиналей и глубоких, влажных разломах, где кипела магма. Когда цивилизация людей была еще лишь россыпью кочевников, она «выносила» их. Это была странная материнская...

Ее звали Эйлин, хотя само это имя казалось слишком плоским и «алфавитным» для того, чем она являлась. Когда Эйлин входила в комнату, у свидетелей начиналась мигрень, смешанная с эйфорией. Она не была «красивой» в привычном понимании – симметрия была ей чужда. Если вы пытались сфокусировать взгляд на ее лице, зрачки начинали дрожать: левый глаз смотрел на вас из глубокого прошлого, когда она была влюблена, а правый – из будущего, где она уже оплакала вашу смерть. И оба взгляда были полны невыносимой нежности...

Маркиза де Ля Шпилька возлежала на кушетке в позе «умирающего лебедя, который только что узнал цену на новый корсет». Ее будуар напоминал поле боя, на котором столкнулись магазин тканей и кондитерская: повсюду змеились шелковые ленты, а пудра летала в воздухе с такой интенсивностью, что лакей Жан-Люк, в чьи обязанности входило не только подавать вино, но и хранить в тайне все грешки госпожи, чихал строго в ритме менуэта. – Жан-Люк, мой верный соучастник помады и сплетен! – возопила Маркиза, прижимая к груди флакон с нюхательной солью...

Она не вошла в зал – она проявилась в нем, как решение уравнения, которое всегда было верным. Фрактала не имела возраста, ибо время для нее было лишь еще одной осью в бесконечномерном пространстве. Ее лицо пугало: левый глаз был идентичен правому до последнего фотона, а изгиб губ описывался безупречной синусоидой. В этой симметрии не было жизни в привычном понимании – лишь абсолютная, ледяная неизбежность. Ее кожа мерцала живыми узорами. Множество Мандельброта пульсировало на ее запястьях; если бы...

Вначале было тесно. Так тесно, что некуда было плюнуть, да и нечем – слюна еще не выварилась в общем котле, где кипело густое, маслянистое Ничто. Пахло не вечностью, а прокисшей капустой, паленой шерстью и застарелым потом, будто в каморку размером с вошь набили весь будущий род человеческий вместе с их сапогами, патефонами и коровами. Повсюду – копошение. В этой кромешной, липкой жиже кто-то невидимый сопел прямо в ухо, тыкал в ребра острым локтем еще не рожденного созвездия. Хлюпало. Какая-то сволочь впотьмах пыталась натянуть на себя общее одеяло материи, которой на всех не хватало...

Света и Марина страдали. До вечеринки оставались сутки, а любимые платья все еще коварно намекали, что на прошлой неделе в их жизни было слишком много эклеров. – Нужен детокс, – авторитетно заявила Света. – Или магия. Слышала, в классике героини за одну ночь «таяли от чувств». Марина, натура деятельная, тут же выудила с полки томик Тургенева. – Смотри! – она ткнула пальцем в желтую страницу. – «Лизавета Павловна за один только день разлуки с Алексеем похудела невероятно. Лицо ее осунулось, взор потух, и вся она словно иссохла от душевного томления»...

Ее звали Аи. В ее мире это имя ничего не значило, потому что имена – это излишество, социальный маркер для видов, нуждающихся в подтверждении своего «Я». Для нее существовала только целесообразность. Она стояла на краю обрыва, и ее тело не замирало ни на секунду. Под кожей, имевшей матовый оттенок графита, постоянно перекатывались жгуты мышц. Это не была эстетика бодибилдинга; это была анатомия абсолютного действия. Если бы анатом взглянул на ее суставы, он бы пришел в ужас: они были сконструированы так, чтобы выдерживать перегрузки, которые превратили бы человеческие кости в труху...