Литературный блог Леонида Карпова

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», подпирая подбородок тонкими пальцами. Взгляд его был устремлен в окно, где петербургское небо, цвета застиранной простыни, обещало затяжной дождь. Платон Пантелеймонович пребывал в высших эмпиреях: он размышлял о судьбах цивилизаций и о том, как неоплатонизм незаслуженно вытеснен из современного дискурса грубым материализмом. – Какая тонкая игра полутонов, – шептал он, глядя на облака. – Мир есть лишь эманация Единого, разряженный эфир, застывший в ожидании божественного дуновения...

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Ампир», пристроив свой поношенный, но тщательно отполированный портфель на соседний стул. Вид он имел чрезвычайно благообразный: пенсне на тонкой цепочке, взгляд, устремленный в вечность, и манера размешивать сахар так осторожно, словно он проводил спиритический сеанс. В голове его, застегнутой на все пуговицы вместе с жилетом, выстраивались стройные ряды мировых закономерностей. Платон Пантелеймонович размышлял о судьбах цивилизации. «Мир, – думал он, поправляя воротничок, – это стройная система сдержек и противовесов...

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Ампир», пристроив свою выдающуюся козлиную бородку на набалдашник трости. Взгляд его, затуманенный меланхолией высшего порядка, лениво ощупывал изгибы потолочных купидонов. Платон Пантелеймонович мнил себя реликтовым утесом благородства, о который бессильно бились мутные волны современного хамства. Мысли его извивались вязким шелком, нежно касаясь основ бытия и бережно упаковывая мироздание в футляр изящной логики. «Мир – это строгая иерархия смыслов, – думал он, поправляя пенсне...

В полумраке кофейни фигура Платона Пантелеймоновича казалась изысканной виньеткой на полях старинного трактата. Он созерцал танцующие в воздухе микроскопические частицы бытия с тем трепетным вниманием, с каким последний аристократ духа взирает на гибель Атлантиды. Весь его облик транслировал изысканную усталость от несовершенства мироздания, а пенсне на переносице блестело в вечернем свете, как последний маяк просвещения в океане надвигающегося варварства. «Мир, – думал Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне, – есть лишь нагромождение антитез, не стремящихся к синтезу...

Платон Пантелеймонович Похотливый почивал в кресле «Амброзии», словно античное божество на облаке, недовольное качеством фимиама. Изгиб его рта выдавал работу мысли столь напряженную, что казалось, у него вот-вот пойдет пар из ушей. Блеснув стеклышками пенсне, он оделил присутствующих взором мыслителя, привыкшего к одиночеству среди толпы. Газетный лист в его ладонях трепетал, но не от ветра, а от тяжести вложенных в него Смыслов. – Наблюдайте, юноша, этот барометр, – произнес он густым, бархатным баритоном...

Платон Пантелеймонович Похотливый замер за кофейным столиком с таким скорбным и важным лицом, будто на его плечах, как на колоннах Парфенона, держался весь небесный свод увядающей классики. Перед ним, точно священная реликвия, покоился истертый географический атлас, а в чашке медленно леденел лавандовый раф – Платон Пантелеймонович вкушал его с тем глубоким достоинством, с каким античный жрец мог бы пригубливать вино во время великого таинства. Его мысли парили в эмпиреях. Платон Пантелеймонович размышлял о границах цивилизации...

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Ампир», придерживая мизинцем фарфоровую дужку чашки так трепетно, будто это была ключица античной статуи. Его чело, изборожденное морщинами высшего порядка, выражало скорбь по поводу несовершенства мироздания. Вокруг суетилась мещанская жизнь: шуршали газеты, звенели ложечки, а Платон Пантелеймонович грезил о кривизне пространства-времени, чувствуя себя как минимум Эйнштейном, запертым в теле безвестного эрудита. – Космос, – шептал он в пенку капучино, – не пустая коробка из-под обуви, а живое полотно...

Платон Пантелеймонович Похотливый нес свое имя по Невскому проспекту с той непоколебимой торжественностью, с какой античные атланты держат небесный свод. На нем был крахмальный воротничок, такой тугой, будто он предназначался для удержания распирающего Платона Пантелеймоновича интеллекта от преждевременного излияния в массы. Мир вокруг казался ему несовершенным черновиком. Глядя на купол Исаакия, он меланхолично думал о тектонических сдвигах геополитики и о том, что современные государственные мужи совершенно утратили понимание истинной метафизики бытия...

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Мудрость и Сливки», подпирая указательным пальцем висок так энергично, что на коже осталась вмятина, символизирующая печать глубокого раздумья. Перед ним лежал томик Канта, но взгляд его, подернутый дымкой интеллектуальной скорби, блуждал по прохожим. – Взгляните на эту толпу, – пророкотал он своему случайному собеседнику, худосочному студенту в очках. – Мы живем в эпоху торжествующего обскурантизма. Да-с, милейший, не удивляйтесь. Это ведь не просто...

Платон Пантелеймонович Похотливый восседал в «Элегии» с видом человека, лично ответственного за вращение земной оси. Его мизинец был отставлен в сторону с такой решительностью, словно указывал путь заблудшему человечеству. В голове его, устланной коврами неоконченных высших образований, происходила важная ревизия: Платон Пантелеймонович сопоставлял теорию струн с несовершенством муниципальных законов. – Все сущее – лишь зыбкий мираж, – декларировал он, водружая пенсне на переносицу с грацией монарха...

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел на веранде веганского кафе «Астральный кочан», благостно поджав губы. Солнечный луч пронизывал его крахмальную сорочку. Вокруг царила атмосфера высочайшего духовного поиска. На соседнем столике дымились палочки с ароматом сандала. Петербуржцы в льняных одеждах негромко обсуждали вибрации Вселенной. Платон Пантелеймонович мысленно воспарял над бренным миром. Он мнил себя титаном мысли, способным постичь глубочайшие космогонические тайны современности. В его...

Платон Пантелеймонович Похотливый восседал в кофейне «Элегия» с таким величественным видом, словно самолично придерживал рукой свод небесный, дабы тот не рухнул на головы обывателей. Его пиджак, оттенка утомленной жизнью незабудки, гармонировал с выражением лица, на котором застыла скорбь о несовершенстве человеческой природы. Он с истинно философским тщанием протирал пенсне шелковым платком, будто надеялся сквозь очищенные стекла разглядеть, наконец, первопричину мирового хаоса. «Мироздание, –...