Литературный блог Леонида Карпова

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей эклектичной гостиной, сжимая в пальцах антикварный лорнет. Вид за окном – выгоревшая от солнца трава и суета петербуржцев – навевал на него мысли о тщетности бытия и несовершенстве архитектурных форм. Он поправил шелковый шейный платок и тяжело вздохнул, размышляя о том, как деградировала современная мысль со времен раннего Ренессанса. – Мир, – прошептал он в пустоту, – это лишь бледная копия эйдоса, где истинная красота погребена под слоями обывательской пыли...

Платон Пантелеймонович Похотливый дегустировал горечь бытия в кофейне, восседая в кресле с грацией свергнутого монарха. Аромат сомнительной арабики мешался с его собственной аурой непогрешимой мудрости. Его взгляд, подернутый поволокой притворной эллинской печали, лениво ощупывал лепнину потолка, лишь изредка падая на суетных обывателей – так патриций мог бы наблюдать за копошением жуков в пыли у своих сандалий. «Мироздание – это манускрипт, – размышлял Платон Пантелеймонович, поднося к глазам лорнет как боевое знамя, – но манускрипт, безбожно испорченный каракулями нынешнего века...

Платон Пантелеймонович Похотливый дегустировал воздух кофейни «Амброзия» с таким видом, будто это был не разреженный пар от кофемашины, а тончайший эфир горней Эллады. Его спина, прямая до хруста в позвонках, выражала молчаливый укор всей легкомысленной публике заведения. На коленях, словно священная реликвия, покоился фолиант в потрескавшейся коже, а взор, затуманенный грустью истинного стоика, меланхолично инспектировал трещины на античных амурах под потолком. Он ощущал себя одиноким маяком эрудиции, брошенным в пучину пошлого мещанства...

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел у окна, кутаясь в стеганый халат цвета переспелой малины. На коленях его покоился томик Шопенгауэра, а в душе царила та благородная меланхолия, которая доступна лишь людям с избытком свободного времени и дефицитом совести. За окном расстилался серый петербургский пейзаж, скованный карантином; мир замер в ожидании конца, или, по крайней мере, очередной поставки гречи. «О, сия фатальная стагнация человечества! – размышлял Платон Пантелеймонович, потирая переносицу...

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, сжимая тонкими пальцами фарфоровую чашку так, словно это была хрупкая истина, доступная лишь ему одному. Его чело, изборожденное морщинами глубоких раздумий о судьбах Отечества, было обращено к окну. Он созерцал серую петербургскую морось октября, находя в ней некое экзистенциальное изящество. «Мир, – думал Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне, – есть лишь совокупность явлений, требующих не только созерцания, но и милосердия. Мы, люди просвещенные, обязаны нести факел гуманизма даже туда, где тьма кажется непроглядной»...

Платон Пантелеймонович Похотливый застыл у витрины кофейни с миной столь величественной, будто он в одиночку модерировал дебаты в Совете Безопасности ООН. Его пенсне сияло холодным блеском абсолютной истины, а крахмальный воротничок держал шею в такой тиранической осаде, что прохожие при виде его фигуры чувствовали внезапный позыв встать во фрунт и застегнуть все пуговицы. «Где та стройность бытия, та аполлоническая ясность, что отличала эпоху Перикла? – мысленно вопрошал он, меланхолично помешивая ложечкой остывающий глясе...

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял на своем незастекленном балконе, кутаясь в поношенный фланелевый халат, и с достоинством истинного патриция взирал на весеннюю петербургскую слякоть. В его голове роились мысли благородные, почти античные. Он мыслил категориями государственными, представляя себя то ли просвещенным монархом, то ли, по меньшей мере, хранителем чистоты народного духа. – Посмотрите, – шептал он в пустоту комнаты, – как вульгарно капает с козырька. В этом хаосе капель нет ни ритма, ни благозвучия...

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне с видом знатока, ожидающего по меньшей мере депешу из Ватикана, а не чашку остывающего цикория. Мир представлялся ему сложной симфонией смыслов, где даже шум трамвая был не чем иным, как отголоском спора Канта с Юмом. – Какая, однако, нюансировка бытия, – бормотал он, глядя сквозь пенсне, как солнечный зайчик дрожит на краю сахарницы. – Все в этом подлунном мире подчинено строгой системе восприятия. В этот момент за соседний столик опустилась грузная дама в шляпе...

Платон Пантелеймонович Похотливый замер у окна своей холостяцкой обители, задрапированный в бархатный шлафрок оттенка перезрелой, едва ли не пустившей сок сливы. В его холеных пальцах покоился томик Шопенгауэра, однако дух его парил в эмпиреях высокой геополитики, пытаясь нащупать пульс самого мироздания. Вооруженный моноклем, Похотливый смотрел в пыльное окно, за которым расстилался серый петербургский вечер, тяжелый, как невыплаченный кредит, и чистый, как слеза младенца, еще не познавшего разочарования в суверенной демократии...

Платон Пантелеймонович Похотливый замер за столиком кофейни «Ампир» в позе утомленного мыслителя. Опираясь скулой на сухую ладонь, он сканировал окружающую действительность взглядом, полным той величественной гадливости, с какой титаны разума обычно взирают на копошение инфузорий в капле застоявшейся воды. Перед ним лежал свежий номер газеты. Заголовок кричал о политических фракциях и их бесконечном лавировании. «Оппортунизм, – величественно размышлял Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне. – Какое глубокое, почти античное понятие...

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы так, словно внутри него совершалось таинство пресуществления духа в чистую мысль. Перед ним лежал нетронутый эклер, на который он взирал с холодным презрением интеллектуала. «Мир есть сущее в его целостности, – величественно размышлял он, поправляя пенсне. – Но как жалок обыватель, не способный узреть за фасадом явлений истинную онтологию! Ведь онтология – это не просто пыльный раздел философии о бытии. Это корень, первопричина, фундаментальный вопрос о том, что именно делает вещь – вещью, а реальность – реальностью...

Платон Пантелеймонович Похотливый восседал в кофейне «Амброзия» с таким видом, будто на его плечах, обтянутых добротным сукном, держался весь небесный свод классической эстетики. Его губы были сжаты в узкую линию бесконечного презрения к современности, а на коленях, словно священная реликвия, покоился томик Шопенгауэра в тисненом переплете. В пузырьках кофейной пенки Платону Пантелеймоновичу виделись не иначе как далекие галактики, а в остывающем напитке – наглядная иллюстрация триумфа энтропии над...