Жизнь как она есть

Внутренний мир двадцатичетырехлетнего Илии в эту последнюю ночь перед отъездом из Санкт-Петербурга окончательно освободился от казенного чертежного шума, наполнившись глубоким предчувствием близкого зова. И не только потому, что половицы в его жилище не скрипели, а ветер не шуршал за окном сухой листвой берез. В его сознании, заглушая любые посторонние мысли, явственно и отчетливо звучало то самое первое, гипотетическое тиканье отцовского механизма, которое он когда-то так ненавидел в Карелии. Это было сухое, металлическое шагание невидимого анкерного колеса, цепляющегося за палеты маятника...

Сырые, тяжелые гранитные сумерки Санкт-Петербурга медленно опускались на Васильевский остров, постепенно затягивая набережные Невы плотной пеленой холодного, пахнущего гарью и речной гнилью, тумана. Молодой человек сидел у высокого окна реставрационной мастерской Императорской Академии художеств, склонившись над старинной латунной шкатулкой французской работы. Когда-то мальчишечка из Карелии, а сегодня взрослый худощавый юноша с интеллигентным, слегка осунувшимся лицом, вот уже несколько лет проводил лучшие часы своей жизни за чертежами и микроскопами...

Когда тяжелая входная дверь за крылась за Игорем Васильевичем, в гостиной воцарилась тишина. Дарья, все еще сжимая в ладони массивный золотой ободок, стояла у окна. Сквозь чистые стекла, разделенные тонкими деревянными переплетами на аккуратные квадраты, Сибирь виделась ей когда-то любимым большим замерзающим пространством. Но сегодня ему не было дела до человеческих драм. Луч света пробил себе дорогу сквозь серую пелену туч. Ложась на сосновые половицы ровными светлыми полосами, этот свет в который раз высвечивал каждую деталь их остывающего дома...

Время быстро промелькнуло над Белым Яром. Оно, словно затяжной буран, унесло с собой последние остатки прежней семейной идиллии и оставило после себя глубокие, неподвижные сугробы да ледяную корочку наста на лиственничных заборах...