Жизнь как она есть

… Ночь медленно, но решительно ложилась на квартиру тяжелым, плотным одеялом, в котором не было ни даже малюсенькой щелочки для света. Ну разве что только узенькая полосочка из кухни, где Лёвка забыл выключить лампочку над раковиной. Она тянулась по полу, и обрывалась у двери в комнату. Он уже уроки сделал, умылся кое-как, перекусил остывшей картошкой, запил водой из чайника. И теперь лежал в кровати, грустно уткнувшись лицом в подушку. Но не просто лежал, а пытался убедить сам себя кое в чем. Например, что если не шевелиться даже ресницами, то все как-нибудь рассосется само...

Димон не подошел, не сказал ни слова, не швырнул снова в лицо упрек. Он сделал хуже. Как и намеревался, пустил позорный слух. - Лёвка этот, сын алкашей. Он и сам таким станет! - прошептал он кому-то у турников, будто ронял крошки, чтобы птицы склевали и разнесли. И птицы склевали. И разнесли. По школе снова пополз шепот. Он был не злой, а брезгливый. И это ранило сильнее крика. Он не бил, а отталкивал, мол, не стой рядом, от тебя мокро. Лёвка шел по коридору и чувствовал спиной, как от него отодвигаются, как от мокрой одежды, которую хочется снять и повесить подальше...

Очередное утро было хмурым. Утром никто Лёве не пожелал доброго утра, не предложил завтрак. Он, собственно, уже и привык к такому раскладу. Но горечь от ситуации, она тк и сидела штырем в душе. Лёва выпил воды, взял тяжеленный рюкзак, и неторопливо вышел. Знал, что опаздывал, но ему было все равно. Школа стояла в конце Соборной, за перекрестком, там, где тротуар делался шире, а деревья ниже. Они будто пригибались, чтобы заглянуть в окна первого этажа. Здание было старое, еще довоенное, с толстыми стенами и высокими потолками...