Здравствуй, грусть!

Поезд уносил их прочь от болот, от леса, от дома с покосившимся крыльцом и человека в инвалидном кресле, который теперь, возможно, спал спокойнее, чем за все последние годы. За окном мелькали перелески, поля, редкие деревеньки с тёмными окнами, но Агния не смотрела на них. Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, стараясь не думать ни о чём, и думая обо всём сразу одновременно. Роберт сидел напротив. Он почти не изменился за эти дни – разве что глаза стали глубже, а на лице, там, где раньше была только мальчишеская угловатость, теперь проступило что-то новое...

Тропа, которую показала Лида, петляла между кочками, поросшими блёклым мхом, уходила в заросли высокой, жёсткой осоки, режущей ладони, терялась в тумане, который стелился над тёмной водой. Под ногами хлюпало, и каждый шаг отдавался в груди глухим, тревожным эхом. Илья шёл первым, проверяя палкой каждый сантиметр трясины, за ним – Злата, кутающаяся в куртку, хотя было не холодно, потом Агния, и замыкал Роберт. Он не проронил ни слова с того самого разговора, не смотрел на Агнию, а когда грузились в машину, сел на заднее сиденье рядом со Златой, оставив переднее Агнии...

Домик лесника стоял на отшибе, у самого края леса, где деревья расступались, открывая небо – низкое, серое, обещающее дождь. Это была старая изба из почерневших брёвен, с покосившейся крышей и крыльцом, которое просело так, что на него нужно было наступать с осторожностью, чувствуя, как под ногой прогибается трухлявая древесина. Но окна были целы, труба не рухнула, и внутри, когда они открыли дверь, пахло сухим деревом и печной золой – видимо, время от времени здесь появлялись люди, хотя было ясно, что постоянно здесь никто не живёт...

Агния смотрела в окно, пока машина мерно покачивалась на ухабах. За стеклом тянулся лес – густой, тёмный, даже днём казавшийся сумеречным, будто свет увязал в кронах и не долетал до земли. Так же сумрачно было и на душе: время от времени она ловила взгляд Ильи в зеркале заднего вида, и не могла не думать о том, осуждает он её или нет. Вчера, когда она вышла из того дома, в его глазах было только облегчение: она жива, всё обошлось. Но сейчас, когда адреналин схлынул, оставив после себя липкую, вязкую муть, наверное, пришло осознание...

Дом стоял на отшибе, в конце длинной улицы, за которой начинался лес. Он был старым, деревянным, с покосившимся крыльцом, ступени которого местами прогнили и треснули. Окна, занавешенные плотными, пожелтевшими от времени шторами, слепо смотрели на улицу – сквозь них не пробивался ни один луч света, и казалось, что дом не впускает в себя солнце намеренно, прячет что-то в своей утробе. Забор вокруг участка давно покосился, штакетины выпали, как гнилые зубы, калитка висела на одной петле и при каждом дуновении ветра издавала тонкий, жалостливый звук...