Блокнот Историй

1987 год. Ленинград, осенний туман стелется по мостовым. Дворник Иван Степанович Громов, тридцати пяти лет от роду, неспешно подметает знакомый двор на улице Рубенштейна. Тихий, неспешный человек, знакомый каждому в округе. Он играет с детворой в салочки, помогает старушкам донести тяжёлые сумки до подъезда, а зимой, когда город ещё погружён в сон, в пятом часу утра посыпает песком скользкие тропинки. Никто и не догадывается, что с 1943 по 1947 год он был диверсантом в группе «Смерш», минировал мосты в немецком тылу, участвовал в операциях, о которых не прочтёшь ни в одном учебнике истории...

Для многих жителей нашей страны тайга, мелькающая порой в новостных сюжетах и передачах о дикой природе, остаётся просто безбрежным пространством, заросшим хвойным лесом. Это глубокое заблуждение. Тайга — не только суровый мир первозданной природы, но и настоящая terra incognita, хранящая множество уникальных особенностей и древних неразгаданных тайн. Добраться до её заповедных уголков можно двумя путями. Сперва долететь до Норильска, затем до Дудинки, оттуда вертолётом – в посёлок Тухарт, а дальше уже охотничьими тропами: где на моторной лодке по реке, где пешим многодневным переходом...

В тот момент, когда я сверял показания термометра на слепящей белизной стене станции, на краю зрения мелькнуло движение у тяжёлого главного входа. Я обернулся — и дыхание перехватило. В нескольких шагах от огненно-красной двери жилого модуля застыла огромная белая медведица. Её могучая голова была опущена, а из пасти с каждым тяжким вздохом вырывались густые клубы пара, тающие в колючем морозном воздухе. За два десятилетия, проведённых на полярных станциях, мне доводилось видеть сотни медведей, но...

Я вернулся с войны в страну, которой больше не существовало. Работы не было, денег — тоже. Когда старый школьный друг предложил возить «серьёзных людей», я согласился. Мне казалось, это единственный шанс выжить. Но я не знал тогда, что буду подвозить бандитов к простым людям, чтобы те их грабили. Я долго терпел, но на рынке, когда они подняли руку на старика, моё терпение лопнуло — и я вспомнил всё, чему меня учили. Виктор сошёл с подножки старого автобуса. Двери захлопнулись за его спиной, и машина, тяжело перекатываясь по ухабам, поплелась дальше, в сторону райцентра...

Крещение на Урале. Автомобиль всколыхнулся на очередной выбоине, и Катя невольно стукнулась виском о ледяное стекло. Она скривилась, потерла онемевшее место и снова погрузила взгляд в пейзаж за окном. Вне машины тянулся всё тот же однообразный мир. Хмурые ели, белое безмолвие снега, редкие берёзы, согнувшиеся под ледяной тяжестью налип. Солнце уже клонилось к краю земли, и длинные сизые тени от деревьев ложились поперёк дороги, словно барьеры из холода. — Ещё долго? — раздался с заднего сиденья голос Вани...

В жизни каждого человека есть момент, после которого мир уже никогда не будет прежним. Для одних это рождение ребёнка, для других — внезапная потеря. Для Арсения же той гранью, что разделила всё существование на «до» и «после», стал взгляд. Взгляд огромных, тёмных, непостижимо мудрых глаз, в которых он увидел всё: и прощение, и укор, и саму душу тайги. А началось это в ту пору, когда сентябрь, словно усталый художник, начинает щедро красить тайгу в медные и багряные тона, а воздух звенит от предзимней...

Вы когда-нибудь ощущали, стоя на лесной опушке, что вас не просто видят, а пристально, осмысленно наблюдают? Что лес — это не скопление отдельных деревьев, а единый живой организм, который дышит, помнит и чего-то ждёт? Сегодня я поведаю вам историю именно о таком Лесе. Это рассказ о деревне, лишившейся своего хранителя, и о Лесе, который после этого затаил в своём сердце обиду на весь белый свет. Он перестал впускать к себе людей, спрятал под покровом папоротников и мхов все тропы и умолк. Но в самой его глубине, в самом сердце, по-прежнему стоял старый, покосившийся дом...

Мы склонны верить, что мир зверей ограничен простыми инстинктами, что их память мимолетна, подобно зимнему свету. Однако и наука, и вековая мудрость таёжных людей говорят о другом. Волк может хранить в себе запах, звук и даже облик причинившего зло годами. Эта история — о том, что бывает, когда человек заходит за грань, и хищник принимает решение вернуть нарушенное равновесие. Сибирь не прощает оплошностей, но ещё суровее карает она тех, кто нарушает её безмолвие. Вообразите глухой распадок, где снег лежит нетронутым, тяжёлым покрывалом в метр толщиной...

24 сентября 1985 года. Глухомань хабаровской тайги, за сорок километров от ближайшего жилья. Лесник Николай Андреевич Таёжный, тридцати пяти лет от роду, обходил западные угодья, проверяя капканы на соболя. Двигался вдоль ручья по звериной тропе. Утро стояло ясное и необычайно тихое. Лишь дробь дятла да шелест опавшей листвы под сапогами нарушали безмолвие. Вдруг впереди раздался шорох — громкий, неуклюжий, нездешний. Николай замер, насторожившись. Медведь, — мелькнула первая мысль. Он бесшумно снял с предохранителя старую берданку, доставшуюся ещё от деда...

1946 год. Уже который год Лида завидует своей двоюродной сестре. Кажется, у той есть всё. Всё то, о чём сама Лида тайно мечтает. Деревня в Восточной Сибири уже год неторопливо, размеренно дышала, залечивая раны после страшных и голодных лет Великой Отечественной. И в доме Сверидовых теперь всё чаще раздавался смех — звонкий, беззаботный. Люди понемногу учились радоваться, и светлых дней в их жизни становилось всё больше. А самой счастливой, казалось, была Наденька Сверидова, которой только-только исполнилось двадцать семь...

Что могла сделать одна женщина против целого немецкого патруля? Фашисты были уверены, что поймали беззащитную крестьянку. Они глумились, унижали, готовились к расправе, но не ведали самого главного. Перед ними стоял один из самых опасных снайперов НКВД. Триста девять подтверждённых жизней врага на её счету. Старший лейтенант Ирина Громова. И сегодня этот счёт должен был пополниться. Белгородская область, деревня Красный Яр. Лето 1938 года. Ирина Громова доила коров в колхозном хлеву, когда её судьба изменилась навсегда...

Двадцать четвертое сентября 1938 года, восемь часов двенадцать минут утра. Щёлковский аэродром под Москвой окутан серебристой предрассветной дымкой. На взлётной полосе замер, готовый к броску, ярко-алый бомбардировщик АНТ-37, гордо несущий на своём борту имя «Родина». По трапу поднимаются три фигуры в лётных комбинезонах. Их провожает взглядами и притихшим гулом сотен людей. Трещат затворы фотокамер, с тихим шелестом крутятся бобины киноплёнки. Впереди — шесть с половиной тысяч километров до Дальнего Востока...