У родного порога. Мария Былова

Павел проснулся от стука копыта о пустое ведро и сперва решил, что кобыла сорвалась с привязи. В сенях было темно, за окном только начинала сереть осенняя рань. Он накинул рубаху, выскочил во двор и замер: мать уже открыла ворота и выводила гнедую за уздечку. Кобыла шла нехотя, оглядывалась на новый хомут, который Павел вчера до поздней ночи подгонял по шее. — Ты куда её? Аграфена даже не остановилась. — Ершову назад. Павел перескочил через ступеньку и встал перед воротами. Три дня назад он привёл...

— Снимай сапоги. Семён уже стоял у двери в ватнике, с холщовой сумкой через плечо. До саней оставалось дойти через два двора, а через час трое деревенских парней должны были быть в районе, где мастерская набирала одного ученика. Новые яловые сапоги мать берегла для Семёна с осени: выменяла кожу, доплатила сапожнику яйцами и две недели прятала готовую пару в сундуке, чтобы сын не затаскал до срока. Теперь Марфа Егоровна поставила перед ним старые отцовские сапоги и повторила: — Эти наденешь. Новые снимай...

Когда Егор Костров вошёл в железнодорожные мастерские, станок он узнал сразу. Даже тёмное пятно на станине осталось там же, где было летом 1941-го, только рычаги блестели сильнее и на стене висела новая лампа. За станком стояла девушка в сером рабочем халате и платке, туго завязанном на затылке. Егор несколько секунд смотрел на её руки, уверенно подводившие резец к детали, а потом девушка подняла голову. Это была Лида — его дочь, которую он оставил двенадцатилетней школьницей. — Папа?.. Ты чего сюда пришёл? — она отступила от станка так резко, будто её застали за чем-то запрещённым...

— Собирайся, Дуня. На неделю к матери пойдёшь. Евдокия медленно поставила на стол чугунок и посмотрела на свекровь так, будто та только что ударила её при всех. Павел, сидевший у окна, даже не попытался скрыть облегчения. Ещё минуту назад они кричали друг на друга из-за холодного ужина, нестиранных рубах и того, что утром он опять ушёл на работу, не принеся воды. Теперь Прасковья Фёдоровна, которую Дуня всё это время считала единственным человеком в доме, способным её понять, вдруг встала на сторону сына...

— Мам, за общий стол ты сегодня не садись, — сказал Яков так тихо, будто просил не ставить горячий чугунок на скатерть. — У Прохора Андреевича люди важные. Ты посиди пока на кухне, я потом к тебе выйду. Матрёна не сразу поняла. С четырёх утра она была на ногах: помогала печь кулебяки, гладила сыну воротник, потом долго переодевалась в кладовой в лучшее коричневое платье, которое берегла лет семь. На голове был новый тёмно-вишнёвый платок — сама купила к Яковлевой свадьбе и никому не сказала, сколько пришлось отложить со стирки...