Марфа

Первый снег выпал ночью. Утром Анна увидела за окном следы Сони — та уже успела сбегать к новой избе и вернуться. — Там в маленькое окно дует, — сказала она, входя. — Рамы же поставили. — Щель осталась. — Скажи Прохору. — Сама скажи. Анна посмотрела на дочь. — Чего огрызаешься? Соня сняла платок. — Катьку жалко. Вот уже второй месяц всё упиралось в Катю. Она по-прежнему жила у тётки Агафьи. Домой заходила только тогда, когда знала, что матери нет. Однажды забрала платье, потом платок, потом попросила Соню передать Федоту записку...

Три дня Катя не произносила имени отца. Не сказала ни «батя», ни «Егор Иванович». Будто человека, которого похоронили совсем недавно, можно было второй раз вычеркнуть — теперь уже из разговоров. Соня, наоборот, не переставала спрашивать. — Дуня на него похожа? — Не знаю. — Ты же видела. — Видела. — А глаза? — Соня, отстань. Через час она начинала снова. — Она старше Кати? — На год. Катя, сидевшая у окна с шитьём, бросила иглу. — Нет у меня никакой старшей сестры. — Я просто спросила. — Вот и не спрашивай...

На девятый день после похорон Анна впервые открыла сундук мужа. До этого не могла. Егоровы сапоги всё ещё стояли возле печи, на каблуках засохла глина, а на гвозде возле двери висел тулуп. В кармане Анна ещё в первую ночь после похорон нашла складной нож, две медные монеты и горсть овса — должно быть, Егор сунул его туда, когда ходил кормить лошадь. Всё вокруг оставалось настолько его, что казалось: начнёшь убирать вещи — и окончательно признаешь, что хозяин больше не вернётся. Утром старшая дочь Катя всё-таки сказала: — Мам, надо разбирать...