Язар Бай | Пишу Красиво

Армия шла на восток, и осень шла навстречу. Горы менялись с каждым днём. Сухие, бурые холмы Чалдыранской равнины уступили место перевалам, поросшим дубом и грабом, и листва на них горела рыжим, тёмно-красным, золотым, словно кто-то поджёг склоны и забыл потушить. Утренний воздух пах мокрой землёй, палым листом и чем-то ещё, сладковатым и грустным, как пахнут вещи, которые красивы, потому что умирают. Селим ехал впереди колонны на сером жеребце, которому так и не дал имени. Конь шёл ровно, послушно,...

Рассвет двадцать третьего августа был мутным, молочным, словно само небо не хотело видеть того, что произойдёт на этой равнине. Туман лежал над Чалдыраном низко, по колено коням, и в этом тумане две армии стояли друг напротив друга так близко, что Селим слышал, как на том краю поля ржут чужие лошади. Он сидел в седле неподвижно. Йылдырым, чувствуя напряжение хозяина, не грыз удила, не переступал, стоял, как вкопанный, только уши ходили: вперёд, назад, вперёд. Воздух пах росой, мокрой травой и чем-то ещё, железистым, едва уловимым...

Армия вышла из Стамбула на рассвете, и город не провожал её. Не было толп на улицах, не было женщин, машущих платками с балконов, не было детей, бегущих за конницей. Стамбул молчал, как молчит человек, которому нечего сказать, потому что всё уже сказано или потому что слова бесполезны. Ставни закрыты. Лавки заперты. Только бродячие собаки трусили вдоль обочин, принюхиваясь к запаху, который несла за собой колонна: кожа, конский пот, железо, масло для ружей. Селим ехал впереди на Йылдырыме. Конь...

Свеча догорала. Воск стекал на медное блюдце, и тонкая нить дыма тянулась к потолку, свиваясь в узор, похожий на арабскую вязь. Селим сидел за столом, босые ноги на холодном мраморе, и смотрел на стопку донесений, которые накопились за неделю. Каждое начиналось одинаково: «Довожу до сведения повелителя...» И каждое заканчивалось одинаково: плохо. Токат. Двенадцать деревень отказались платить подати и прогнали сборщика камнями. На рыночной площади проповедник в красной повязке читал стихи Хатаи, и толпа повторяла за ним, раскачиваясь, как пшеница под ветром...

Ахмеда привезли первым. Селим не видел, как его взяли. Не хотел знать подробностей: сколько сипахи послали, где перехватили, сопротивлялся ли. Знал только, что приказ отдан, исполнен, и что брат находится в крепости Едикуле, в камере, из которой не выходят. Утро было тёплым, майским, с запахом цветущей акации, который тянулся из дворцовых садов и мешался с запахом кофе, стоявшего на столе. Селим не пил. Сидел за столом, перед ним лежали два листа: приказ о казни Ахмеда и приказ о казни Коркута. На каждом оставалось место для тугры...