Язар Бай | Душевные рассказы

Увольнялась я в пятьдесят два года не потому, что разлюбила печь хлеб. Я и сейчас по запаху могу сказать, сколько минут осталось караваю до готовности. Уходила я из-за рук. И ещё из-за девчонки, которой эти руки должна была передать. Пальцы мои перестали разгибаться после сна. Проснёшься к вечеру, перед ночной сменой, а ладонь на одеяле сжата в кулак, чужая и деревянная, и пока не подержишь её под горячей водой, ни пуговицу не застегнёшь, ни ложку не возьмёшь. Но страшнее рук было другое. Как отдать...

– Нельзя, – сказала Жанна. Сказала вслух, на всю кухню, где пахло сырниками и подгоревшим маслом, хотя слышал её только внук. Вырвала из его тетради листок в клетку и написала то же самое. Ручка мазала, и слово пришлось обвести дважды. Подпись она поставила короткую: "Нельзя. Ж." Сложила листок вчетверо, уголок к уголку, и подвинула через стол. Гордей доедал сырник и на листок не смотрел. Вчерашняя записка лежала тут же, прижатая сахарницей, на таком же тетрадном листке: "Суббота, одиннадцать, пруд, если можно...

Соли на месте не было. Ольга ещё стояла в пальто, когда потянулась к верхней полке над плитой и нащупала пустоту. Ни соли, ни крупы, ни кружек. Всё это нашлось внизу, в шкафчике справа от плиты, на уровне пояса: банки в ряд, а кружки на крючках, вкрученных прямо в дверцу. – Петя, это что? Пётр сидел за столом и ел суп, который сварил к её приезду. Ложку он держал в правой руке, хотя всю жизнь ел левой: в школе его переучивали, да так и не переучили. Левая рука лежала в кармане домашней кофты. – Так удобнее, – сказал он...