Язар Бай | Пишу душевно

Сырой ветер задувал под афганку. Кольцов поправил воротник и шагнул к ларьку, где продавали чай за десять рублей стакан. На Курском вокзале воздух стоял тяжёлый. Пахло мокрой обувью, кислым паром от решёток отопления и чебуречным чадом из ларька у первой платформы. Кольцов купил стакан и обхватил его пальцами. Но те не согрелись, потому что чай был жидкий, с привкусом жжёного сахара, и остывал быстрее, чем можно было пить. Третье утро на вокзале, и ритм уже стал привычным. В шесть приходила уборщица с ведром, в семь менялась охрана...

Часть 1. Часть 2 На зимние каникулы Лиза уехала в Воронеж двадцать восьмого декабря. Аня уехала в Ярославль на день позже. Билеты они брали по отдельности, как всегда. На вокзале в Москве они попрощались накоротке, не было сил на длинное прощание. Лиза обняла Аню крепко, коротко, прошептала ей в ухо: «Удачи. И мне удачи. Напишу». Аня доехала до Ярославля под вечер. Мама встречала на вокзале. Невысокая, в коричневой шубе, в шапке-вязанке. Папа стоял рядом с машиной, у него были забинтованы пальцы, порезался на работе...

Часть первая. Аня вышла из каптёрки с фотографией в руке. Марина Сергеевна сказала: «Возьми. У меня вторая такая же есть, в альбоме». Аня взяла. Прошла по коридору, мимо тележки с постельным, мимо двух девочек из соседней комнаты, которые тащили большое одеяло. Они с ней поздоровались. Она машинально кивнула. В комнате никого не было. Лиза уже ушла на пару. Аня посмотрела на её кровать — на смятое одеяло, на учебник «Микроэкономика», открытый на семидесятой странице, на полупустую кружку, на резинку для волос, которую Лиза всегда забывала на столе...

Аня приехала в Москву первого сентября, в обед, с двумя чемоданами и рюкзаком. Поезд из Ярославля опоздал на сорок минут. На перроне её никто не встречал. Папа хотел приехать, но Аня сказала: «Пап, мне восемнадцать, я не маленькая». Отец поворчал, но не настоял. Мама дала с собой пирожки в фольге, банку варенья и список телефонов: участковый, поликлиника, тётя Наташа на Преображенке. Тёти Наташи на самом деле не существовало, это была школьная подруга мамы, с которой они не виделись лет пятнадцать, и мама дала её номер так, на всякий случай...

Светлана достала сковороду в семь утра, как всегда. Тяжёлая, чугунная, с деревянной ручкой, которая потемнела за тридцать лет. На ручке царапина. Нет, не царапина. След от зубов. Дочка Маша грызла в три года, а потом ещё долго, по привычке, когда нервничала. Светлана провела пальцем по этой вмятине и поставила сковороду на огонь. За окном моросил сентябрь. Капли ползли по стеклу медленно, как сонные мухи. *** Он помог донести пакеты от метро. Просто так, вышел из аптеки с каким-то пакетиком в руках, увидел её, тяжело нагруженную, и сказал: «Давайте помогу, здесь недалеко идти»...

Ключ входил с лёгким скрипом, как всегда. Раиса повернула его до щелчка. Муж учил именно так: «до щелчка, иначе не зайдёт». И толкнула калитку. Четыре месяца она сюда не приезжала. С февраля, когда привезла его вещи и не смогла уйти до темноты. Дорожка была подметена. Не ею. Она остановилась посреди участка. Грабли у сарая стояли иначе, ручкой вниз. Николай ставил их только вверх, говорил, что зубьями земля портится. На крыльце стояла банка с окурками. Николай не курил. Раиса постояла, потом всё-таки вошла в дом...

Вера повесила фартук на крючок в прихожей. Старый, вышитый крестиком по краю. По надписи шла зелёная нитка: «Вкус детства». Мама вышивала его лет пятнадцать назад, когда Вера только готовила бумаги на первую пекарню. Мама ушла два года назад. Фартук остался. Из спальни сына глухо доносилось радио. Серёжа уехал ещё в августе в свою квартиру за рекой, но привычка оставлять радио включённым на дальней полке осталась. Вера её не выключала. В пустой квартире чужие голоса грели лучше, чем тишина. — Ты готова? Андрей вышел из гардеробной в свежевыглаженной рубашке...

Часть 1. Часть 2 Газета громко шуршала в руках. Кэтрин сидела на краю кровати в тесной комнате общежития. За окном просыпался Бостон. Гудели машины, внизу хрипло лаяла собака. Воздух в комнате пах остывшим кофе и свежей типографской краской. «Женщина-чудовище нарушила традиции Бостонского марафона». Она перечитала заголовок три раза. Не бегунья. Не спортсменка. Не участница. Чудовище. На полосе чернела её фотография. Тот самый момент, где Семпл хватает её за куртку. На снимке её лицо искажено страхом...

Ирина вошла в отцовскую прихожую и сразу заметила сдвинутую рамку. Она всегда стояла слева от зеркала. Теперь рамка переместилась на правую сторону. Внутри находилась мамина фотография в день свадьбы. Фата, скромный букет, счастливое лицо. Эту тяжёлую серебряную рамку Ирина помнила с детства. Мама натирала её фланелевой тряпочкой каждую субботу. Сейчас на стекле лежал густой слой пыли. Ирина не была у отца два месяца. За это время прихожая сильно изменилась. Вместо старого трюмо с отколотым углом стоял массивный дубовый шкаф-купе с зеркальными дверцами...

Серый вязаный шарф лежал у Вали на коленях. Петля за петлей, вечер за вечером. Три года назад она вязала его в полной тишине. Люда тогда проходила химию. Или то, что называлось химией. Шарф получился тёплым. Почти таким же тёплым, как сама Люда. Какой Люда была раньше. Позвонила Валя в субботу утром, пригласить на дачу. Двадцать восемь лет подряд они вдвоём сажали рассаду в мае. Это было так же само собой разумеющимся, как утренний чай или воскресный звонок матери. — Люда, ты на майские свободна? Рассаду приготовила, вдвоём управимся быстрее...

Он любил повторять: «Это мои деньги». Она ни разу не возразила. А потом пришло время. На первый взгляд ерунда, а копнёшь, целая жизнь. Эту историю мне пересказала Тамара, подруга Нелли Аркадьевны. Они дружат с института, Нелли ей звонила почти каждый вечер, так что Тамара знает эту семью изнутри. Пересказала и добавила: «Ты напиши. Пусть люди знают, что тихие женщины бывают сильнее крикунов». Нелли пила чай из пакетиков. Самый дешёвый, по акции, жёлтая коробка за сорок рублей. Геннадий следил и за этим...

Её пытались выжить с места в метро, и напоролись на человека, который знает закон наизусть. Глядишь, одно, а вышло, другое. Эту историю мне рассказала Зинаида Павловна, моя давняя знакомая. Рассказывала и посмеивалась. А я слушал и думал: вот это женщина. Вагон был набит под завязку. Вечер, шесть часов, все с работы. Зинаида сидела у окна, прижав к коленям свою потёртую кожаную сумку. Маленькая, худощавая, в сером плаще, очки в тонкой оправе на кончике носа. Из тех женщин, которых не замечаешь в толпе...