Писатель Вирджиния Соул

Леонтий позвонил ей в без четверти три. Вилена стояла на высоких ступеньках суда, прохладный ветер с реки дул ей прямо в лицо. На ногах — старые осенние ботинки с подклеенной подошвой. — Вилен, ты меня вообще слышишь? Меня утвердили! Банкет в пятницу, купи себе новое платье. Она прекрасно слышала. А ещё слышала, как за спиной секретарь сухо закрыла дверь приёмной, где ровно три минуты назад Вилена оставила заявление о расторжении брака. Входящий номер: 4817. — Поздравляю, — спокойно сказала она. И нажала отбой...

Юлиана узнала об этом в четверг. Позвонил Кондрат, и голос у него был такой, будто ему залили кипяток за шиворот. — Мать продала двушку. Я заехал проверить трубы, а там ремонт и чужие шторы висят. — Как продала? Кому? — Через агентство. Три миллиона двести. Договор зарегистрирован, всё чисто. — А деньги? Кондрат тяжело замолчал. Потом глухо выдохнул: — А деньги мать раздала, Юлиана. Раздала. *** Аполлинария Петровна жила совсем одна уже восемь лет. Старая хрущёвка в Бирюлёво, первый этаж, батареи зимой еле тёплые...

Прасковью я не любила. Если честно — без красивых слов. От Герасима скрывала, но себе-то зачем врать. Десять лет я приезжала к ней на дни рождения с дежурным тортом из «Магнита» и сидела на кухне, пока Герасим чинил ей что-то в ванной. Прасковья чопорно разливала чай в чашки с золотой каёмкой и молчала. С соседкой Шурой через стенку она могла болтать часами, а со мной только двигала поближе вазочку с дешёвыми карамельками и говорила: «Бери». Одно слово. Знаете, что самое обидное? Я ведь искренне старалась...

Кристина обратила на это внимание ещё в октябре, когда стала возить деда из поликлиники по субботам. Потап Ильич просил высадить его у ворот Восточного кладбища. Каждый раз. — Дед, давай до дома довезу. — Высади здесь. Через час заберёшь. В руках у него всегда были три гвоздики, обязательно красные. В ларьке у входа торговала женщина в пуховике, которая, завидев старика, заворачивала цветы заранее. Кристина поначалу решила, что дед ходит к бабушке Нине. Та умерла от инсульта семь лет назад, и тогда Потап Ильич три месяца вообще не выходил из квартиры...

Элеонора стояла в подъезде с пакетом. Внутри пластилин, раскраска и два яблока. Дверь захлопнулась, за ней Гаврюша заплакал. Ему четыре, он услышал бабушкин голос и заплакал, потому что бабушка пришла, а внутрь не пустили. Элеонора так и осталась стоять в гулком подъезде с пакетом в руках. Внутри лежали свежий пластилин, раскраска и два крупных яблока. Перед её носом только что захлопнулась металлическая дверь, а по ту сторону вдруг горько заплакал Гаврюша. Ему всего четыре года, он прекрасно услышал бабушкин голос и расплакался, потому что бабушка-то пришла, а внутрь её почему-то не пустили...

Вода капала с потолка прямо на Кешкин рисунок. Альбомный лист над кроватью намок и сполз, оставив мокрый след. Кешка рисовал его два дня: дом, дерево и кривая собака с пятью ногами. Пять, потому что «четыре мало, мам, у неё же хвост тоже нога». С потолка текло в трёх местах. Розетку я вырубила первым делом. Линолеум вздулся пузырём, а обои в углу отклеились целой полосой. Кешка сидел на кухне, ел бублик и смотрел мультик. Ему четыре года, ему всё равно. У него бублик. А мне не всё равно. Ремонт я делала сама, три недели отпуска на это ушло, обои клеила с подругой, линолеум стелила на коленях...

Анфиса попросила об этом в коридоре, за минуту до кабинета. Стояла в туфлях, колготки поехали стрелкой. Смотрела снизу вверх и держала меня за указательный палец, как в три года. Мы с Анфисой живём вдвоём третий год. Лена не умерла. Просто однажды сказала: «Вася, я не могу больше. Не умею быть матерью». Положила ключи на тумбочку, а чемодан уже стоял в прихожей. Анфиса спала. Я стоял с мокрой тарелкой в руках и не знал, что ответить, а Лена уже вызвала такси. А за неделю до этого был торт с единорогом, четыре подружки и мультики на проекторе...

Он позвонил в среду вечером. Без предупреждения, без «можно, я заеду». Просто голос в трубке, хриплый и чужой: – Фань, нам надо поговорить. Не по телефону. Можно приехать? И вот скажите мне, что нормальный человек ответит бывшему мужу, который год назад собрал чемодан и ушёл к Нюре? К Нюре, с которой мы с пятого класса. Вместе на выпускной шли, вместе ревели, когда мне Глашку рожать было страшно. Нормальный человек скажет: «Нет». А я сказала: «Приезжай». Потому что мне было интересно. Не больно, не страшно, а именно интересно...

Вита знала этот жест. Ладони вверх, пальцы растопырены. Раньше так делал, когда она спрашивала, почему пришёл в три ночи. Теперь стоял перед Булатом и клялся, что бизнес давно продан. — Год назад закрыл, потому что рынок просел, — он при этом даже не моргнул. Вита промолчала. Два автосервиса, шиномонтаж и автомойка — всё это стабильно приносило тысяч четыреста чистыми в месяц. А теперь вдруг ничего. Взяло и испарилось. Булат снял очки: — Без доказательств я бессилен. По документам ваш муж — безработный с нулевым доходом...

Степанида позвонила в половине девятого. Эльза как раз мыла тарелку и чуть не выронила телефон, когда увидела на экране «Степанида Ивановна». За четыре года их брака свекровь звонила от силы три раза, и всё исключительно по какому-то дежурному поводу. — Эльза, мне надо с тобой серьёзно поговорить. Не по телефону. Приедешь? Голос у неё звучал ровно и до скрипа сухо. Тридцать лет непрерывного стажа в бухгалтерии — по-другому она просто не умела. — Сегодня. Если можешь, конечно. Эльза-то могла. С работы её обидно уволили ещё два месяца назад, когда контору внезапно сократили...

Этот чужой аппарат сиротливо лежал на самом краю скамейки, под козырьком остановки, куда почти не доставал косой дождь. Самый обычный дешёвый смартфон в потёртом силиконовом чехле с подсолнухами и уродливой трещиной через весь экран. Я устало ждала вечернюю маршрутку после тяжелой смены в аптеке, от пальцев всё ещё пахло хлоргексидином, и в темноте чуть было не поставила на него свой тяжелый рюкзак. Я разблокировала экран — он даже паролем не был защищён. Ну, думаю, сейчас посмотрю последний вызов, позвоню родственникам растеряши...

— Ну и как ты с этим живёшь-то, а? — спросил батя, и я сразу понял, что субботний день безнадёжно испорчен. Батя приехал к нам без звонка, с трёхлитровой банкой маринованных огурцов и с тяжёлым видом человека, которому срочно нужно высказаться. Я открыл дверь в растянутых трениках, Лора-то была на работе. Обычная суббота, да. Она часто закрывает квартальные отчёты по выходным, и я к этому привык ещё лет пять назад. — Один тут сидишь? — Афанасий Павлович кряхтя снял ботинки, по-хозяйски прошёл на кухню и полез в наш холодильник...