Жуткие истории от Совы.

Солнце палило нещадно. Пыль забивала рот, мешала дышать. Аркадий стоял на коленях, чувствуя, как острые камни впиваются в кожу. Руки стянуты за спиной стальной проволокой. Рядом, плечом к плечу, застыл Степан. Его лицо было серым от страха, но взгляд оставался светлым. Перед ними стоял Аслан. Высокий, поджарый, в выцветшей камуфляжной куртке. Его борода была чёрной, как смоль, а глаза смотрели сухо, без капли жалости. В правой руке он держал длинный нож. Блик солнца от лезвия больно лизнул по глазам...

Синие воды Великого моря расступились под килями трёх тяжёлых кораблей. Флагман, пузатый и мрачный, вёл за собой два других судна, словно хищник, почуявший добычу. На мачтах полоскались чужие флаги, а в чреве этих деревянных зверей, в тесном и тёмном трюме, томились люди. Там были и крепкие мужики с натруженными руками, и горько плачущие бабы, и девицы, чьи косы расплелись, и малые дети, прижавшиеся к матерям. Все они были куплены на невольничьем рынке, вырваны из родных славянских земель, чтобы стать рабами в далёких краях англичан...

Трасса осталась позади грязным пятном в зеркале заднего вида. Я гнал новый, тяжёлый внедорожник на север, не жалея мотора. В багажнике глухо погромыхивал пластиковый кейс с охотничьим карабином и парой коробок патронов — подарок от одного «очень щедрого» владельца оружейного магазина. После больницы и дома мэра во мне не осталось ничего, кроме желания добраться до истока. До той самой дыры, что вывернула мою жизнь наизнанку. Чем ближе я подъезжал к родным местам, тем гуще становился туман. Тайга стояла хмурой стеной, но это была уже не та знакомая с детства зелень...

Сапог скользнул, и я едва не ткнулся лицом в сугроб. Сутки на ногах превратили тело в чугунную отливку, а мысли — в вязкий кисель. Весенняя тайга дышала сыростью и запахами ели, выставляя напоказ всё то, что зима пыталась спрятать под снегом. Я выпрямился, вытирая пот со лба, и замер. Оно лежало в ложбине, между корнями старой ели. Сначала я принял это за кучу тряпья или сброшенную шкуру, но зрение, обострённое усталостью, быстро выхватило детали. Это был человек. Вернее, то, что от него осталось, но выглядело оно...

Тёплый свет лампы мягко падал на страницы книги. В доме стояла та редкая тишина, которую ценишь только с появлением грудного ребёнка. Я сидел в кресле, слушая, как на кухне шумит вода и звякают тарелки. Маша готовила ужин. Всё казалось почти идеальным. Настолько, что внутри зудело странное чувство подвоха. Мы переехали сюда, в эту глушь, чтобы забыть тот кошмар, те подвалы и плесень, что едва не погубили нас три года назад. Теперь у нас был этот крепкий дом, сад за окном и спокойствие. Но разве можно просто вычеркнуть прошлое из памяти? Я встал и подошёл к окну...

В этой деревне, зажатой в узкой речной долине, утро всегда начиналось одинаково. Солнце долго не могло пробиться из-за скал, и внизу стоял густой, как молоко, туман. Избы здесь стояли крепкие, с высокими крыльцами, чтобы снегом не завалило вход. У колодца столкнулись двое. Дед Савелий, старик с лицом, похожим на сушёный гриб, и молодой парень Никита, который приехал в эти края всего год назад, но уже успел обрасти бородой и привыкнуть к местным порядкам. — Слышь, Савельич, — Никита поставил пустые вёдра на обледенелый настил...

Громоздкий чугунный блин с лязгом встал на место, отсекая нас от мёртвого города. Здесь, в бетонном брюхе Мирного, время замерло. Вонь стояла такая, что слезились глаза: сероводород, мазут и приторный, удушливый запах «синьки», которая сочилась сквозь трещины в сводах. Я сполз по ржавым скобам вниз, едва не взвыв, когда раненая нога коснулась жижи на дне. Внутри меня всё хрустело и перекатывалось, словно мешок с битым стеклом. Из прокушенной губы вместе с кровью стекала светящаяся голубая слизь, пачкая воротник куртки...

(ДЛЯ ВАШЕГО УДОБСТВА ТОМ 3 ГЛАВЫ В ОДНОМ МЕСТЕ) Апрельское солнце уже припекало, но от воды всё ещё тянуло могильным холодом. Лёд сошёл неделю назад, оставив после себя обглоданные берега и груды мусора, вымытого из верховий. Я сидел на поваленной лиственнице, пристроив раненую ногу на корень. Спиннинг, старенький, с разболтанной катушкой, я выменял у одного завязавшего доходяги за пачку «Примы». Для него курево было важнее еды, а для меня этот прут стал единственной надеждой не протянуть ноги. В лагере наступили чёрные дни...

Месяц в Зоне тянулся как вечный кошмар, который не прерывается даже сном. В конце марта зима начала сдавать позиции. Снег чернел, оседал, обнажая изъеденную химией землю. Эффект от той таблетки, что дала мне власть над тенями, испарился уже на второй день. Сначала твари перестали кланяться, потом начали рычать, а к исходу недели я снова стал для них просто куском мяса, который нужно загнать. За этот месяц я видел такое, от чего обычный человек забился бы в припадке. Тайга изменилась. Она больше не принадлежала зверям...

(Уважаемые премиум, спасибо за поддержку. Для вашего удобства первый том в одном месте по порядку.) НАЧАЛО. Стены вагона грызёт холод, и этот скрежет пробирает до самых костей. Я сижу на узкой лавке, вцепившись пальцами в край доски. Мои руки привыкли к шершавой коре кедра и холодной стали ружья, а теперь они знают только грязь. За крохотным окном, затянутым инеем, мелькает моя тайга — тёмный, недобрый океан хвои, который я знал как свои пять пальцев. Теперь этот лес стал моей клеткой. Меня зовут Егор...

Март в Саянах это время обманчивое. Днём солнце слепит до рези в глазах, а к вечеру мороз затягивает горло ледяной петлёй. Ефим шёл медленно. На нём был овчинный тулуп, поверх которого он натянул старую брезентовую штормовку, чтобы мех не обмерзал и не цеплялся за ветки. Иней густо осел на шарфе, которым старик обмотал лицо по самые глаза. Под широкими лыжами хрустел смёрзшийся наст. По целине идти было даже проще, чем по старым путикам, которые за зиму замело и перекосило. Ефим не искал зверя. В...

Весна в тайге — это не ласковое солнце и цветы, это время сырого прелого духа и ледяной каши под сапогами. Я перешагнул через поваленный ствол лиственницы, чувствуя, как чавкает под ногами напитанная влагой земля. Снег ещё лежал в глубоких распадках плотными грязными пластами, но воздух уже сделался иным. Он стал колючим, звонким, пропитанным запахом пробуждённой смолы на стволах. Я вышел к самому берегу. Река вздулась, потемнела и с яростным рёвом гнала мимо меня обломки веток и мутный лед. Это была большая вода...