Жуткие истории от Совы.

Ноябрь восемьдесят первого выдался лютым, с колючим ветром, который пробирал до костей даже сквозь ватник. В ту ночь над колхозным станом висела низкая, свинцовая облачность, скрывавшая луну. Фёдор и Коля-тракторист действовали быстро, стараясь не звенеть инструментом. Они пробрались в дальний ангар, где на задворках ремонтных мастерских томились списанные трансформаторы и мотки толстого кабеля в тяжёлой оплётке. Медь в те времена была для простого мужика не просто металлом, а валютой, на которую можно было выменять всё: от запчастей до заветного ящика водки...

Клим вернулся из спальни, неся в руках что-то белое и кружевное. Это была ночная сорочка из тонкого батиста — вещь дорогая, городская, сохранившаяся со времён его покойной жены. Он бросил её на диван рядом с Дашей. — Надень, — коротко бросил он, присаживаясь на край стола. — А то сидишь, как сирота казанская, в моём сукне. Не бойся, Даша. Что я, изверг, что ли, тебя до свадьбы силой брать? Я чести знак знаю. Он не уходил. Сцепил узловатые пальцы в замок на коленях и замер, не сводя с неё тяжёлого, липкого взгляда...

Иван смотрел, как в старой железной бочке корчатся и чернеют бумажные рубли. Огонь жадно слизывал краску, превращая краденый капитал в серый невесомый пепел. Вечерний воздух пах гарью. Иван стоял, сжимая в кармане ладонь в кулак, и чувствовал, как внутри всё выгорает вместе с этими деньгами. Ему было двадцать. Глупая, шальная молодость и зуд в карманах привели его к кассе колхозной мастерской. Замок поддался легко, а совесть замолчала, когда он увидел пачки купюр. Но стоило выйти под холодные звёзды, как страх придавил к земле сильнее любого конвоя...

ДЛЯ ПРЕМИУМА ************************ Когда баба Нюра ушла, тишина в сторожке стала густой, как древесная смола. Леночка присела у остывающей буржуйки, подтянув колени к подбородку. Рябушка устроилась рядом, спрятав клюв под крыло и изредка вздрагивая всем телом. Девушка протянула руку, погладила птицу по тёплым перьям. — Спи... — прошептала она. — Ле-на то-же бу-дет. Не бой-ся. Она прилегла на солому прямо на полу, подложив под щёку ладонь. Спать было не так страшно, как вчера. Тепло от печки ещё держалось в брёвнах, обнимая её со спины...

Солнце палило нещадно. Пыль забивала рот, мешала дышать. Аркадий стоял на коленях, чувствуя, как острые камни впиваются в кожу. Руки стянуты за спиной стальной проволокой. Рядом, плечом к плечу, застыл Степан. Его лицо было серым от страха, но взгляд оставался светлым. Перед ними стоял Аслан. Высокий, поджарый, в выцветшей камуфляжной куртке. Его борода была чёрной, как смоль, а глаза смотрели сухо, без капли жалости. В правой руке он держал длинный нож. Блик солнца от лезвия больно лизнул по глазам...

Синие воды Великого моря расступились под килями трёх тяжёлых кораблей. Флагман, пузатый и мрачный, вёл за собой два других судна, словно хищник, почуявший добычу. На мачтах полоскались чужие флаги, а в чреве этих деревянных зверей, в тесном и тёмном трюме, томились люди. Там были и крепкие мужики с натруженными руками, и горько плачущие бабы, и девицы, чьи косы расплелись, и малые дети, прижавшиеся к матерям. Все они были куплены на невольничьем рынке, вырваны из родных славянских земель, чтобы стать рабами в далёких краях англичан...

Трасса осталась позади грязным пятном в зеркале заднего вида. Я гнал новый, тяжёлый внедорожник на север, не жалея мотора. В багажнике глухо погромыхивал пластиковый кейс с охотничьим карабином и парой коробок патронов — подарок от одного «очень щедрого» владельца оружейного магазина. После больницы и дома мэра во мне не осталось ничего, кроме желания добраться до истока. До той самой дыры, что вывернула мою жизнь наизнанку. Чем ближе я подъезжал к родным местам, тем гуще становился туман. Тайга стояла хмурой стеной, но это была уже не та знакомая с детства зелень...

Сапог скользнул, и я едва не ткнулся лицом в сугроб. Сутки на ногах превратили тело в чугунную отливку, а мысли — в вязкий кисель. Весенняя тайга дышала сыростью и запахами ели, выставляя напоказ всё то, что зима пыталась спрятать под снегом. Я выпрямился, вытирая пот со лба, и замер. Оно лежало в ложбине, между корнями старой ели. Сначала я принял это за кучу тряпья или сброшенную шкуру, но зрение, обострённое усталостью, быстро выхватило детали. Это был человек. Вернее, то, что от него осталось, но выглядело оно...

Тёплый свет лампы мягко падал на страницы книги. В доме стояла та редкая тишина, которую ценишь только с появлением грудного ребёнка. Я сидел в кресле, слушая, как на кухне шумит вода и звякают тарелки. Маша готовила ужин. Всё казалось почти идеальным. Настолько, что внутри зудело странное чувство подвоха. Мы переехали сюда, в эту глушь, чтобы забыть тот кошмар, те подвалы и плесень, что едва не погубили нас три года назад. Теперь у нас был этот крепкий дом, сад за окном и спокойствие. Но разве можно просто вычеркнуть прошлое из памяти? Я встал и подошёл к окну...

В этой деревне, зажатой в узкой речной долине, утро всегда начиналось одинаково. Солнце долго не могло пробиться из-за скал, и внизу стоял густой, как молоко, туман. Избы здесь стояли крепкие, с высокими крыльцами, чтобы снегом не завалило вход. У колодца столкнулись двое. Дед Савелий, старик с лицом, похожим на сушёный гриб, и молодой парень Никита, который приехал в эти края всего год назад, но уже успел обрасти бородой и привыкнуть к местным порядкам. — Слышь, Савельич, — Никита поставил пустые вёдра на обледенелый настил...

Громоздкий чугунный блин с лязгом встал на место, отсекая нас от мёртвого города. Здесь, в бетонном брюхе Мирного, время замерло. Вонь стояла такая, что слезились глаза: сероводород, мазут и приторный, удушливый запах «синьки», которая сочилась сквозь трещины в сводах. Я сполз по ржавым скобам вниз, едва не взвыв, когда раненая нога коснулась жижи на дне. Внутри меня всё хрустело и перекатывалось, словно мешок с битым стеклом. Из прокушенной губы вместе с кровью стекала светящаяся голубая слизь, пачкая воротник куртки...

(ДЛЯ ВАШЕГО УДОБСТВА ТОМ 3 ГЛАВЫ В ОДНОМ МЕСТЕ) Апрельское солнце уже припекало, но от воды всё ещё тянуло могильным холодом. Лёд сошёл неделю назад, оставив после себя обглоданные берега и груды мусора, вымытого из верховий. Я сидел на поваленной лиственнице, пристроив раненую ногу на корень. Спиннинг, старенький, с разболтанной катушкой, я выменял у одного завязавшего доходяги за пачку «Примы». Для него курево было важнее еды, а для меня этот прут стал единственной надеждой не протянуть ноги. В лагере наступили чёрные дни...