Жуткие истории от Совы.

Ветер гнал вдоль улицы колючую белую снежную пыль, смешанную с серой грязью. Чапаевск застыл под низким, налитым свинцом небом, напоминая не то сонный рабочий посёлок, не то разросшуюся глухую деревню, где городские пятиэтажки нескладно соседствовали с покосившимися деревянными избами. До Волги отсюда было близко, и от реки тянуло сырым, пронизывающим до костей холодом. На автобусной остановке, зябко переминаясь с ноги на ногу, стояла Лида Тихоня. Эту фамилию ей подарил отец, и она будто определила всю её недолгую жизнь...

Кирюха сам этого гада прирезать не может, потому что они на ножах официально. Администрация об их вражде знает. За Кирюхой оперативники (кумовья) следят круглосуточно, шагу ступить не дают. Стоит ему только дёрнуться в сторону врага — его тут же скрутят вертухаи и закроют в ШИЗО до конца срока. К тому же, тот ублюдок — тварь хитрая, он подлёг под начальство, стал «сукой» и сидит в охраняемой каптёрке, куда обычным блатным ход заказан. А вот на деда никто не подумает. Ильич — человек в лагере новый, тихий, ни в каких местных разборках не замешан...

Утро в камере началось со скрежета железной задвижки. В дверях с с резким щелчком открылась «кормушка» — небольшое квадратное окошко для раздачи еды. Заключённые зашевелились, потянулись к столу со своими алюминиевыми мисками. На завтрак давали стандартную баланду: сечку — жидкую, склизкую кашу без масла, серый сыроватый хлеб и подслащённый кипяток, гордо именуемый чаем. Ильич, привыкший за долгие годы к простой и скудной пище, спокойно взял свою порцию и сел на край нар. В углу камеры, прямо за невысокой кирпичной перегородкой, находился санузел...