Рассказы о любви. Татьяна Ма, Софи Сорель

Я просидела дома весь вечер, с чашкой остывшего чая, в которую вцепилась, как в спасательный круг, с книгой, которую не читала, с мыслями, которые кружились, как листья на бешеном ветру. Слова этой женщины, этой Агаты Великовской, словно яд, проникли в самое сердце и расплескались по душе. Я все прокручивала их в голове и думала: да-да, она сказала правду, все именно так и никак иначе. Разве мог такой мужчина, как Николай, вот так вдруг влюбиться в такую, как я. Милая незаметная Марина не шла ни...

Зал был пуст после занятия. Пуст не потому, что все ушли, а потому, что кого-то не хватало. Я стоял у зеркала и смотрел себе в глаза. Вроде бы ничего, кроме усталости, не видно, но внутри меня, под этой маской спокойствия, бушевало то, что я давно забыл, — ожидание, чистое и мучительное, как жажда путника, заблудившегося в пустыне. Я ждал ее. Ждал, что она войдет, как все время входила, слегка запыхавшись, слегка неуверенно, даже робко, улыбнется мне, поймав мой взгляд, а потом отдастся танцу, забывая и о своей неуверенности, и о стеснении, и о робости...

"Кофейная кудесница из другого мира" Город дышал дождем. Он пошел впервые после двухмесячной засухи. Кругом горели леса, в воздухе стоял запах дыма, раскалившегося асфальта, выхлопных газов и усталости. Я, как и все жители столицы, умирала от жары. Не далее как пару часов назад плакалась официантке Даше и приговаривала: — Господи, хоть бы куда деться из этого города. — Сейчас по всей России жарко. Аномально высокие температуры, — обмахиваясь пачкой салфеток, вздыхала она. — Значит, куда-нибудь подальше из России...

Москва в тот вечер дышала влажной тяжестью, как астматик перед приступом. Небо, свинцовое, низкое, давило на крыши, на деревья, на плечи прохожих. Воздух был настолько густым, что казался вязким, забивался в легкие и не позволял ни дышать, ни надеяться. Я шла к студии, как идет человек, который уже знает, что ничего хорошего его не ждет, но все равно идет, чтобы получить подтверждение своим ощущением, чтобы до конца убедиться, что ему уготована казнь. Четыре дня, прошедшие с последнего занятия, Николай молчал...

Зал студии был наполнен тем вечерним гулом, который не раздражает, а, напротив, успокаивает, как шум дождя за окном: голоса, приглушенные смехом, скрип паркета, шуршание ткани, и над всем этим — музыка Пьяццоллы, звучавшая так, будто каждый аккорд был вырван из глубин памяти, из тех самых уголков души, где хранятся не радость и не любовь, а боль, пережитая до конца и потому ставшая чистой, как вода после бури. Я стоял у зеркала, заложив одну руку за спину, с лицом, на котором, как я надеялся, было...