Татьяна Волгина

— Либо отдавай телефон, либо переводи сорок тысяч по чеку прямо сейчас, — Игорь стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. Его лицо, еще вчера светившееся любовью под бой курантов, сегодня напоминало застывшую маску судебного пристава. Марина замерла с чашкой остывшего чая. В висках застучало. — Что ты сказал? Игорь, сегодня второе января. Мы вчера планировали нашу свадьбу... — Планировали, пока ты не выставила свои условия, — отрезал он. — Раз ты не хочешь жить с моей мамой, значит, ты не уважаешь мою семью...

— Ты можешь сказать ему, что я была у тебя? — Лена спросила так, будто речь о соли: передай, пожалуйста. Голос ровный, аккуратный. Даже дыхание какое-то экономное. Я стояла на кухне и счищала ножом лёд со стенок морозилки. Нож был тупой, ледяные пластинки отлетали и падали на пол, как чешуйки. Я собирала их в ладонь и бросала в раковину. Пальцы быстро онемели, и я злилась на себя: зачем я вообще полезла именно сейчас, в девять вечера, когда можно было просто сделать чай и лечь. Но я полезла. Потому что когда в голове шум, руки ищут работу...

— Ты только не заводись, ладно? — Саша сказал это шёпотом ещё в лифте, когда мы поднимались на седьмой этаж в ресторан «Витязь». Лифт дёрнулся на пятом, как обычно, и Саша автоматически посмотрел на табло, будто мог взглядом заставить его ехать ровнее. Я поправила рукав платья. Ткань цеплялась за кожу на локте. Платье было простое, тёмное, без блёсток и «нарядности». Я специально выбрала такое. В нём удобно сидеть, в нём не надо держать плечи, как на фотографии. И ещё в нём я была похожа на себя, а не на кого-то, кого я должна изображать...

— Ты только никому там не говори, ладно? — Игорь стоял в прихожей, уже в пальто, и проверял карманы, как будто мог забыть где-то свою важность. — Ну… где ты работаешь. Я держала в руках ведро. Пластиковое, синее, с трещинкой у ручки. Ведро пахло хлоркой, даже когда я его мыла. Пахло так, что запах въедался в пальцы. Я потом в автобусе ловила себя на том, что прячу руки в рукава, будто это стыдно. — А что я должна говорить? — спросила я. — Что ты… — он запнулся. — Что ты в клининге. Всё. Без подробностей...

— Я сейчас скажу, только ты не начинай, — Вадим стоял в прихожей и ковырялся с молнией на куртке. Молния заедала, он дёргал, и ткань собиралась гармошкой. Он всегда дёргал. И молнии, и слова. Я сидела на табуретке, завязывала шнурки на кроссовках сына. Саша уже вырос из них, но упирался: «мам, они нормальные». Шнурок был тонкий, скользкий, узел расползался. Я наклонялась ниже, затягивала сильнее. Палец у меня зацепился за пластиковый наконечник, он треснул. Я машинально поискала второй наконечник в травмированном шнурке, как будто если я его найду, всё снова станет на место...