Татьяна Волгина

— Марина, я жду ответа. Почему телефон заблокирован? — голос Нины Васильевны перекрыл звон десертных ложек. Марина замерла с чайником в руках. За столом сидели давние подруги свекрови — тетя Люся и Вера Николаевна. Обе тут же перестали жевать медовик и уставились на Марину с тем самым жадным любопытством, которое обычно предвещает долгие пересуды у подъезда. Артем, муж, уткнулся в свою тарелку, внезапно проявив небывалый интерес к крошкам торта. — Нина Васильевна, это мой личный телефон. Там рабочие чаты, доступы к банковским приложениям...

— Оля, ты только не перебивай, я уже всё распланировала, — голос свекрови в трубке звенел медью, не оставляя пространства для маневра. — Мы тут решили у вас в выходные юбилей тети справлять, нас будет двадцать человек! У вас же загородный дом, места много, газон подстрижен. Красота! Ольга застыла с садовыми ножницами в руках. Перед глазами поплыли пятна. Всего два дня назад они с мужем закончили отделку террасы, мечтая о первых тихих выходных вдвоем за последние полгода. — Маргарита Степановна, подождите...

Марина подскочила на кровати, инстинктивно натягивая одеяло до самого подбородка. В полумраке комнаты силуэт Галины Петровны казался неестественно монументальным, словно скала, решившая передвинуться поближе к их супружескому ложу. — Галина Петровна, сейчас шесть утра, — голос Марины дрожал от смеси негодования и спросонья. — Мы договаривались, что спальня — это наше личное пространство. — Личное пространство бывает в коммунальной квартире, — отрезала свекровь, щелкнув выключателем. Яркий свет люстры ударил по глазам...

Они позвонили в пятницу вечером. — Бабуль, мы тут такую квартиру взяли — прямо мечта, но там ремонт нужен, месяца три минимум. Можно мы у вас поживём пока? Людмила Семёновна держала трубку и смотрела в окно на свой огонёк — лампу на подоконнике, которую она зажигает каждый вечер. Одна комната. Кухня. Маленький санузел. Коту и то тесновато. — Внучка, у меня же одна комната. — Ну бабуль, мы уместимся! Диван у вас большой. А Рикки маленький совсем, он не мешает. Рикки — это их пёс. Бультерьер. Людмила Семёновна видела его на фотографиях: голова как дыня, глаза добрые...

Наташа стояла посреди будущей кухни и держала в руках две плитки — одну тёмно-серую, другую цвета топлёного молока. Был четверг. Бригада работала: Геннадий снимал старую стяжку, Дениска таскал мусор. Наташа взяла отпуск — не потому что нельзя было оставить рабочих одних, просто так спокойнее. Особенно в четверг. Потому что в четверг должны были приехать свекровь с Олегом Романовичем. — Вот эту, — сказала она бригадиру Геннадию. — Светлую. Тёмная в маленькой кухне съедает пространство. — Понял, — сказал Геннадий...

Ира нашла чек в кармане куртки — случайно, когда проверяла, есть ли там перчатки. Был вторник, начало октября. Куртка — его, Костина, лёгкая тёмно-синяя, которую он надевал на рыбалку. Ира хотела сдать её в химчистку и сначала проверяла карманы. Двести восемьдесят тысяч рублей. Рыболовный эхолот последней модели, набор удочек, подводная камера и, судя по последней строчке, ещё что-то называлось «лодочный электродвигатель Minn Kota». Ира не знала, что это такое. Знала, что их стиральная машина умирала уже третий месяц, а Костя каждый раз говорил: «Подождём, пересмотрим бюджет»...

Кастрюли стояли на балконе — все пять, стопкой, под начинающимся дождём. Вика обнаружила их в половине седьмого утра, когда пошла варить кашу. Шесть недель они жили здесь. Первая неделя была ничего — Серафима Антиповна гремела посудой рано утром, зато готовила на всех. Со второй началось. Сначала полотенца. Вика повесила своё на крючок у ванной — Серафима убрала в шкаф. Объяснила: «некрасиво». Потом продукты. Вика купила другой хлеб — Серафима переставила его в дальний угол, свой поставила вперёд...

Артем замер с ключами от машины в руке. Секунду назад он думал о том, успеет ли заскочить в химчистку до закрытия, а теперь реальность дала трещину. Глеб стоял в дверях прихожей, привалившись плечом к косяку, и в его взгляде не было ни тени шутки. Только та лихорадочная решимость, которая обычно предшествует очередной катастрофе. — Ты сейчас серьезно? — голос Артема прозвучал непривычно глухо. — Ты пришел в мой дом, чтобы угрожать мне? — Я называю это инвестиционным предложением с элементами страховки, — Глеб усмехнулся, но пальцы его, теребившие край кожаной куртки, заметно подрагивали...

Оля подняла тарелку с борщом и понесла её к столу сама — потому что стоять у плиты в тридцать четыре недели было уже тяжело, а просить Серафиму Ивановну снова не хотелось. По третьему разу за сегодняшнее утро. — Стой, стой, — сказала свекровь. — Куда понесла. Женя, забери у неё. — Я справлюсь. — Женя, — повторила Серафима Ивановна, не глядя на Олю. — Женя! Женя вышел из комнаты, забрал тарелку. Оля смотрела ему в спину. — Садись уже, — сказала свекровь. — Нечего ходить. Вон, на стуле с подушкой сиди, я положила...

Маша поставила чашку на клеёнку и посмотрела на свекровь. Галина Петровна не смотрела в ответ — она смотрела на сына. — Сноха ничего не зарабатывает, нечего её слушать, — повторила она, и голос у неё был спокойным, как у человека, привыкшего расставлять людей по местам. — Андрей, я тебя спрашиваю. Дачу продаём или нет? Маша сидела напротив. Не в углу, не сбоку — прямо напротив, в поле зрения. Декретный отпуск — это не «ничего не зарабатывает». Декретный — это когда встаёшь в полшестого, кормишь,...

Про премию Костя узнал случайно. Я не говорила специально — просто забыла убрать уведомление с экрана телефона. Он увидел цифру, поднял взгляд. — Это что, тебе начислили? — Квартальная. Он присвистнул. — Хорошая. — Помолчал. — Слушай, ты же всё равно не знаешь, куда её деть. Давай на ремонт в ванной пустим. Там плитка отваливается с прошлого года. — А твои деньги? — Ну у меня вот такая ситуация сейчас, — он развёл руками. — Я же говорил — хочу машину поменять. Уже и продавца нашёл. Так что сейчас немного туго...

Он сказал это за ужином. При маме. Мы поспорили из-за мелочи — я уже и не помню, из-за чего именно. Кажется, из-за книжного шкафа в коридоре. Он хотел поставить другой — поуже, посветлее. Я сказала, что тогда некуда будет убрать зимние вещи. Он сказал, что я не понимаю, как должен выглядеть нормальный коридор. А потом — спокойно, без злости, тоном человека, который сообщает погоду за окном: — Вообще-то это моя квартира. Я тебя сюда вписал — могу и выписать. Свекровь Нина Аркадьевна сидела напротив...