Татьяна Волгина

— Либо отдавай телефон, либо переводи сорок тысяч по чеку прямо сейчас, — Игорь стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. Его лицо, еще вчера светившееся любовью под бой курантов, сегодня напоминало застывшую маску судебного пристава. Марина замерла с чашкой остывшего чая. В висках застучало. — Что ты сказал? Игорь, сегодня второе января. Мы вчера планировали нашу свадьбу... — Планировали, пока ты не выставила свои условия, — отрезал он. — Раз ты не хочешь жить с моей мамой, значит, ты не уважаешь мою семью...

— Ты можешь сказать ему, что я была у тебя? — Лена спросила так, будто речь о соли: передай, пожалуйста. Голос ровный, аккуратный. Даже дыхание какое-то экономное. Я стояла на кухне и счищала ножом лёд со стенок морозилки. Нож был тупой, ледяные пластинки отлетали и падали на пол, как чешуйки. Я собирала их в ладонь и бросала в раковину. Пальцы быстро онемели, и я злилась на себя: зачем я вообще полезла именно сейчас, в девять вечера, когда можно было просто сделать чай и лечь. Но я полезла. Потому что когда в голове шум, руки ищут работу...

— Ты только не заводись, ладно? — Саша сказал это шёпотом ещё в лифте, когда мы поднимались на седьмой этаж в ресторан «Витязь». Лифт дёрнулся на пятом, как обычно, и Саша автоматически посмотрел на табло, будто мог взглядом заставить его ехать ровнее. Я поправила рукав платья. Ткань цеплялась за кожу на локте. Платье было простое, тёмное, без блёсток и «нарядности». Я специально выбрала такое. В нём удобно сидеть, в нём не надо держать плечи, как на фотографии. И ещё в нём я была похожа на себя, а не на кого-то, кого я должна изображать...

— Ты только никому там не говори, ладно? — Игорь стоял в прихожей, уже в пальто, и проверял карманы, как будто мог забыть где-то свою важность. — Ну… где ты работаешь. Я держала в руках ведро. Пластиковое, синее, с трещинкой у ручки. Ведро пахло хлоркой, даже когда я его мыла. Пахло так, что запах въедался в пальцы. Я потом в автобусе ловила себя на том, что прячу руки в рукава, будто это стыдно. — А что я должна говорить? — спросила я. — Что ты… — он запнулся. — Что ты в клининге. Всё. Без подробностей...

— Я сейчас скажу, только ты не начинай, — Вадим стоял в прихожей и ковырялся с молнией на куртке. Молния заедала, он дёргал, и ткань собиралась гармошкой. Он всегда дёргал. И молнии, и слова. Я сидела на табуретке, завязывала шнурки на кроссовках сына. Саша уже вырос из них, но упирался: «мам, они нормальные». Шнурок был тонкий, скользкий, узел расползался. Я наклонялась ниже, затягивала сильнее. Палец у меня зацепился за пластиковый наконечник, он треснул. Я машинально поискала второй наконечник в травмированном шнурке, как будто если я его найду, всё снова станет на место...

— Ой, я к вам на недельку, — тётя Люся сказала это ещё в подъезде, когда я открыла дверь и увидела её чемодан. Чемодан был такой, как у людей, которые летают не «на недельку», а «пока не надоест». — Только не пугайся, я лёгкая. Я тебе не помешаю. Она прошла мимо меня, даже не спросив, где разуться. Сняла сапоги и поставила их носками к стене, как на армейском смотре. Пальто повесила на мой крючок, тот самый, где висела куртка мужа, и куртка съехала на пол. Я подняла её, потому что так проще, чем говорить...

— Ты серьёзно сейчас? — Антон стоял посреди кухни в носках, с открытым холодильником, и свет изнутри делал его лицо бледным, как в плохом подъезде. — Три часа ночи. Три. Ты нашла время. Я держала в руках тарелку. Обычную, белую, с маленькой трещинкой у края. Я мыла посуду не потому что я фанат чистоты. Потому что после гостей кухня выглядела так, будто тут снимали рекламу майонеза и забыли убрать декорации. И потому что мне надо было куда-то деть руки. Когда голова шумит от вина, от разговоров, от смеха, руки сами ищут воду и губку...

Свет в гостиной был слишком ярким, каким-то операционным. Марина стояла у стола с закусками, рассматривая крошечное канапе с семгой. Рыба заветрилась по краям. Ей вдруг стало невыносимо жалко этот кусочек рыбы. — Марин, ты чего зависла? — Глеб прошел мимо, обдав запахом дорогого парфюма и коньяка. Он похлопал её по плечу — слишком бодро, слишком механически. — Иди к нам, Костя такой анекдот травит. Глеб был душой компании. Хозяин вечера, успешный юрист, обладатель идеальной белозубой улыбки. Марина...

— Слушай меня внимательно, — сказала Нина Сергеевна и не отпустила мою руку, хотя я уже сняла ботинок и потянулась за вторым. — Уйди, пока не поздно. Она произнесла это на лестничной площадке, между нашей дверью и мусоропроводом. Там всегда пахло влажной пылью и чужими котлетами. Лифт где-то гремел, на этаж выше кто-то ругался по телефону. Я замерла, держа шнурок в пальцах. Не потому что страшно, а потому что нелепо. Моя свекровь, которая три года учила меня «не держать обувь в коридоре» и «не ставить мокрую тряпку на батарею», вдруг говорит такое...

Марина стояла у раковины и методично, до скрипа, терла железной губкой старую эмалированную кастрюлю. Вода из крана шла почти кипяток, кожа на руках покраснела и зазудела, но Марина этого не замечала. Скрежет металла о металл — единственный звук, который сейчас казался ей уместным. В соседней комнате молчали. Это молчание было густым, как старый кисель, и в нем, казалось, можно было задохнуться. На кухонном столе, застеленном клеенкой с облезлыми ромашками, лежал вскрытый конверт. Он выглядел чужеродно среди чашек с недопитым чаем и сахарницы с отбитым краем...

Ключ не вошёл. Я сначала подумала, что промахнулась — руки были заняты пакетами, пальцы скользили. Поставила пакеты на пол, вытерла ладонь о куртку и попробовала ещё раз. Металл упёрся, будто в чужую дверь. — Странно, — сказала я вслух, хотя в подъезде было пусто. Я нажала звонок. Один раз, потом второй. За дверью кто-то шуршал, долго, будто искал тапки под диваном. Потом замок щёлкнул — не мой щелчок, другой, резкий — и дверь открылась ровно настолько, чтобы в проёме показалось лицо Нины Сергеевны...

Марина сидела на кухне, обхвативе ладонями горячую кружку с кофе. В квартире стояла идеальная, звенящая тишина. Именно то, что нужно в воскресенье утром после шестидневки в музыкальной школе. Андрей уехал две недели назад. Впереди было еще два с половиной месяца вахты, а значит — два с половиной месяца спокойного режима, без готовки баулов еды и работающего телевизора по вечерам. Она любила мужа, но и одиночество свое ценила не меньше. Звонок в дверь разрезал тишину так резко, что Марина вздрогнула и расплескала кофе на халат...