Субъективные эмоции

Я и не заметила, что день уже практически закончился, на улице сгущались сумерки. - Может, возьмем коляску? - спросил Николай, оглядываясь вокруг. Я не возражала, хотелось побыстрее вернуться в комнату и начать писать статью. Я, конечно, доверяла местному редактору, но все-таки решила держать все под контролем, учитывая настроения томичей - они все обожали Федора Кузьмича и могли опять превознесли его личность до небес. Пусть не усопший император, но пророк, святой или какой-нибудь Лжедмитрий. Но, как назло, ни одного извозчика вокруг не было...

Старец опять надолго замолчал, рассматривая облака. -Сложно это объяснить. -А вы все-таки попытайтесь, - настаивала я. -Я столько молился за Александра, что в какой-то момент вроде как им стал. Но я никогда не говорил, что я это он. -Ваше это "вроде как" привело к брожению в народе, - жестко проговорила я, - война идет, а тут нате вам - Государь император получается незаконный, узурпатор, раз прежний-то живой! Вы, понятное дело, об этом не подумали, Федор Кузьмич. Пресекли бы сразу, урезонили бы этого казака и не было бы никаких слухов...

Дом купца Хромова был богатым: каменный трёхэтажный особняк за высоким забором с витиевато украшенными кованными конями воротами и садом. Нас встретил слуга, и я, представившись по полной форме, попросила проводить нас к господину Хромову. - Пожалуйте, Ваше Сиятельство, - с поклоном пригласил нас слуга, - вы пока идете, а бегом поспешу доложить Семену Феофановичу. И припустил по дорожке с завидной скоростью. Не успели мы подойти к дому, как на крыльцо вышел сам купец. Мужчина был небольшого роста, худощавый, с бородой и умными, проницательными небольшими глазами...

«Вот ни одна наша экспедиция без этого не обходится, — вздыхала ехидна, — каждый раз мы кого-то женим. Но тут случай особый. Это же он Машу с собой на прииски взять собирается?». Твою ж дивизию... Я смотрела на Викентия Порфирьевича. Мужчине было под сорок. Крепкий, как дуб, лицо открытое, глаза с лукавинкой. Первая жена, по его словам, умерла в родах. Что будет делать Маша в Енисейске? Она же на акушерку учиться собиралась. Родилась в Петербурге, привыкла и в театр ходить, и в парках гулять. Да и что я Аксинье с Фролом скажу? Нет, я не могу такие решения принимать...

Мы погостили у Шеховских два дня и снова тронулись в путь. Наступило уже полноценное лето, и пыль на тракте стояла столбом, зато природа рядом с Омском радовала глаз и была очень разнообразна: тут тебе и речные просторы, и леса, и живописные озёра, и необычные объекты в виде утёсов. По обеим сторонам дороги росли высокие берёзы. Они стояли по два ряда на каждой стороне. Посаженные в своё время чьей-то заботливой рукой, берёзки теперь давали тень, в которой ехать, а особенно идти было приятно, спасаясь от жгучих лучей солнца...

Когда моих сил больше не осталось слушать «плач Наденьки по Санкт-Петербургу», я решила все-таки сменить тему. - Скажите, Кондратий Иванович, а вот такие огромные партии каторжан часто бывают? И куда их отправляют? Полицмейстер оживился. - Да как лед сходит, а это как раз к середине мая, так и отправляем в места отдаленные — в Иркутск, а уж в нём дорожка раздваивается — часть арестантов идет за Байкал, на Нерчинские казённые заводы и рудники. Наиболее опасные преступники этапируются дальше, в Якутию...

Направляясь к Тюменской тюрьме, мы выехали на площадь и столкнулись с громадной партией арестантов: их гнали на берег, на баржу. Сначала было видно, как надвигалась эта серая колыхающаяся масса, потом забелели солдатские рубахи, засверкали штыки, и звуки шагов зашумели вместе со скрежетом цепей. Люди с бритыми головами, в серых халатах или куртках, нагруженные связками и пожитками, бренчащие кандалами, нередко босые, с высоко засученными штанами, иные в сапогах, торопливо проходили широкою полосой среди конвойных...

- Что за закон, говоришь, - прищурившись, посмотрела я на Чуркина, - повесить вора на высоком дереве, или того лучше - забить в пятки гвозди! Витька занервничал, зябко передернул плечами и заговорил уже без былого гонора. - Да я вообще завязать решил, 11 отсидок, думаю, хватит уже, начну жизнь с чистого листа, как говорится, а тут на тебе - попал черт знает куда. Я сам знаешь из какого рода? Ого-го! Один дед революционером был, а другой банями владел в Москве, моя бабушка по матери в Смольном преподавала, во как! Мать больницей заведовала, отец водителем был...

Как ни готовься, а нападение все равно происходит неожиданно. Я сидела на козлах, защищенная козырьком от начавшегося проливного дождя, Никанор находился возле лошадей, ямщик и приказчик залегли в телегах, Николай сидел на ступенях дормеза, Маша и купец с женой находились внутри. Я открыла дверь в дормез и спросила: - Почему вы одни поехали? Не слышали про разбойников? - Так и вы одни поехали, - ответил купец, - хотя, уж простите великодушно, но я ведь вас, сударыня, за разбойника чуть и не принял...

Николай Фомич долго жевал корочку пряженика, запивал чаем, и когда я уже перестала ждать ответа, заговорил. - Лицо это загадочное. Но старец сильно праведный, говорят. Сам я Косьмича того не встречал, но люди верные передавали: царь это наш, Александр Благословенный. Только он от престола отрекся и в мир пошел. "Опять двадцать пять, - вздохнула ехидна, - пока мы сами энтого Федора Кузьмича не увидим, толку не будет". Ямщики допили чай и стали собираться в дорогу. - Вы ночью поедете? - спросила я...

До Москвы дорога была отличная, мы ехали днем, ночью останавливались на постоялых дворах, которых по дороге было множество. Я решила ехать на собственных лошадях. На этот раз никакой особой спешки не было, поэтому и связываться с почтовыми лошадьми нужды тоже не было. После Мурома дорога стала немного похуже, но все же вполне сносная. Правда, богатых постоялых дворов больше не встречалось, приходилось останавливаться на станциях, на которых иногда места не было. Но спать мы могли и в дормезе, главное накормить, напоить и устроить на отдых лошадок...

Я никогда не задумывалась раньше, почему и я, и Дизель, и Рома выглядим так молодо. Но сейчас, когда увидела Кабалье, эта мысль сразу пришла в голову. Она выглядела потрясающе для своих почти семидесяти лет. Белокурые волосы были уложены в замысловатую прическу, платье подчеркивало тонкую талию и по-прежнему шикарный бюст. Морщин почти не было. «Силикон не стареет! - выдвинула лозунг ехидна. - Как она здесь свои губы-рыбы умудряется поддерживать? Не забудь спросить». Монсерратова насладилась всеобщим вниманием, приняла кучу комплиментов и двинулась к роялю, но тут ее взгляд упал на меня...