Субъективные эмоции

Он услышал ее крик и медленно повернулся. Взгляд скользнул по толпе и остановился на помосте. Он смотрел прямо на Аделиту, но на его лице не было ни удивления, ни радости, ни узнавания — только холодная заинтересованность, как у человека, рассматривающего незнакомую вещь. Что-то внутри Аделиты сжалось, будто ломающаяся кость. Холод пробежал по венам, несмотря на жару. Руки задрожали, колени стали ледяными. «Не Дамиан, — подумала она. — Дамиан не мог бы так смотреть на меня!» Наверное, она сошла с ума от напряжения и страха...

Рынок. Сердце билось сильнее, но ровно. Не от страха, а от предвкушения. Что-то должно было произойти. Она не знала, что именно, но чувствовала это, как перед грозой, когда воздух сгущается, а птицы умолкают. Колонна вышла на площадь, и Аделита увидела невольничий рынок. В центре стоял большой деревянный помост. Вокруг него — отряды пленных с разных кораблей. Десятки, а может, и сотни людей. Все национальности, всех возрастов. Дети, держащиеся за матерей, старики, едва стоящие на ногах, молодые крепкие мужчины в кандалах...

На следующий день Макумба спустился с медным котелком, наполненным затхлым рисовым отваром. Аделита уже сидела у влажной деревянной стены. Другие пленники почти не двигались: кого-то забрала лихорадка, кто-то сдался. Она видела, как старый африканец спокойно и методично раздавал еду, выполняя привычную работу. — Завтра будем на суше, — прошептал Макумба, присаживаясь рядом. От него пахло дымом и рыбой. — Большой рынок, много покупателей. Помни о своем шансе. Аделита взяла деревянную миску с серым, безвкусным рисом, который прилип к стенкам...

Пять дней во тьме учат чувствовать время иначе. Аделита считала не часы, а вдохи. Не дни, а воспоминания. Каждое воспоминание о Дамиане длилось примерно двадцать вдохов. Каждое воспоминание о Хуане - сорок, потому что она старалась припомнить каждую деталь: как он улыбался, как произносил "мама", как обнимал ее перед сном. Это держало ее живой, когда тело просило сдаться. Первый день после бунта тянулся бесконечно. Аделита сидела в углу трюма, прикованная к стене кандалами — на руках и ногах. Цепи были короткими, она едва могла пошевелиться...

За три дня Аделита научилась различать шаги. Тяжёлые, уверенные — Беласкес. Быстрые, нервные — боцман Санчез. А лёгкие, словно он старался, чтобы никто не обратил на него внимания, — молодого матроса Педро, приносившего воду пленным и каждый раз выглядевшего так, словно ему стыдно за собственное существование. Три дня в трюме «Чёрной Мамбы» превратили время во что-то другое — вязкое, медленное, измеренное ударами сердца и скрипом дерева над головой. Аделита научилась читать корабль, как когда-то читала горы и пески Веракруса перед партизанскими рейдами...

Кандалы весят тяжелее, чем кажется. Это Аделита де Сандоваль поняла, когда проснулась в кошмаре, пропитанном смертью и чужим страхом. Первая мысль была жестокой: Хуан. Вторая — еще ужаснее: я жива, а он, возможно, мертв. Темнота вокруг не была абсолютной. Сквозь щели в палубе пробивались тонкие полоски света, разрезая мрак, как лезвия. Пыль кружилась в этих лучах, создавая золотой узор на фоне кошмара. Аделита лежала на боку, щекой прижимаясь к влажным доскам. Дерево пропиталось чем-то липким — кровью, рвотой, мочой — она не хотела знать, чем именно...

Океан простирался бескрайней синей гладью, равнодушный к человеческим трагедиям, разыгрывавшимся на его поверхности. Шесть недель «Эсперанса» шел от Кадиса до Веракруса, доставляя домой женщину, утратившую свою личность. Она больше не была Ла Скорпионой или сеньорой де Луна. Даже Аделита де Сандоваль, умершая пять лет назад вместе с Дамианом, исчезла. Новая личность еще не обрела форму, лицо, место в мире. Однако она знала одно: она мать. Этого было достаточно, чтобы начать жить заново. Аделита...

Тишина королевского дворца в три часа ночи была обманчивой — не мертвой, а наполненной шептанием прошлого, эхом шагов, которые уже никогда не прозвучат, воспоминаниями о голосах, умолкших навсегда. Аделита шла по пустым коридорам к своим покоям, держа в руках свечу, бросавшую дрожащие тени на стены, превращая знакомые портреты королей в призрачные лица, смотревшие на нее с немым осуждением или сочувствием — она уже не могла различить. Пять дней прошло с тех пор, как Фернандо получил ранение. Пять...

Зимний бал в Королевском дворце обещал стать последним. Аделита чувствовала это каждой клеточкой своего тела, стоя перед зеркалом в своих покоях. На ней было платье цвета темной крови — не черное, как раньше, а насыщенного красного. В свете свечей оно казалось почти черным, но с отблесками, напоминавшими огонь. - Ты выглядишь как королева, - тихо сказала Мария де лос Анхелес, стоя позади и поправляя последнюю заколку в ее волосах, собранных в сложную прическу, открывавшую шею и плечи. — Я не королева, - ответила Аделита, не отрывая взгляда от своего отражения...

Коридор дворца опустел в три часа ночи. Лишь факелы на стенах отбрасывали дрожащие тени на мраморный пол, превращая знакомое пространство в призрачное и нереальное. Аделита шла быстро и бесшумно, натянув капюшон на лицо. Она знала этот маршрут наизусть: от черного хода через сад, по лестнице для прислуги до частного крыла, где король работал над бумагами и картами. Двое гвардейцев стояли у дверей кабинета. Молодой, с пухлым лицом и нервными руками, вздрогнул, увидев ее. Старший гвардеец лишь кивнул...

Начало зимы в Мадриде было коварным - днем солнце обманывало теплом, а ночью холод пробирался сквозь каменные стены дворцов, напоминая, что зима входит в свои права. Аделита стояла у окна в доме Консуэло и смотрела на улицу, где редкие прохожие торопились домой под светом фонарей. Луна пряталась за облаками, окутывая город мягким полумраком. Такая ночь, когда интриги плетутся в тени, а ножи могут мелькнуть в темноте. Она не спала уже три ночи подряд. С тех пор как узнала о Диего де Мендосе, внутри что-то надломилось...

Свечи догорали в серебряных канделябрах, восковые капли стекали на полированный стол, образуя причудливые узоры, похожие на карту неизвестной страны — страны, где они могли бы быть вместе без тайн и лжи. Аделита стояла у окна в тайной комнате за панелью в библиотеке королевского крыла. Об этом месте знали всего несколько человек: Фернандо, его преданный библиотекарь, капитан королевской гвардии и теперь она. Тяжелые бархатные занавеси были плотно затянуты, но сквозь узкую щель пробивался бледно-розовый свет рассвета...