Журнал натуралист

Зоомагазин на углу Садовой и Лесной был старым, потрёпанным, но уютным. Его хозяин, Павел, держал его уже тридцать лет и знал о птицах и зверях всё или почти всё. Здесь пахло опилками, сеном и чуть-чуть — волнистыми попугайчиками, которых было больше всего...

Старый дом стоял на краю деревни, у самого леса. Его построили ещё в пятидесятых, когда дед нынешнего хозяина получил участок под застройку. С тех пор дом пережил многое — и пожары в соседних домах, и наводнения, и годы запустения, когда в нём никто не жил...

В той части Австралии, где эвкалиптовые леса редеют и переходят в холмистые равнины, поросшие жёсткой травой, жило большое стадо валлаби (кенгуровые). Их там было много — несколько десятков. Они прыгали по холмам, щипали траву, грелись на солнце и воспитывали детёнышей. Жизнь текла спокойно и размеренно, как течёт в любом здоровом стаде, где есть свои законы и порядки. В этом стаде родилась валлаби, которую назвали Тень. Не потому, что она была незаметной — как раз наоборот, она была заметной, но по другой причине...

Лосиха отелилась в конце мая, в самой глухой чащобе, куда даже волки заходят редко. Лосёнок был маленький, смешной, на тонких, ещё неверных ногах, с большими ушами, которые торчали в стороны и смешно шевелились, когда он прислушивался к лесным шорохам. Первые дни он только лежал под кустом, затаившись, как велела мать, и смотрел круглыми, влажными глазами на проплывающие мимо облака. Лосиха кормила его, вылизывала, сторожила. Когда лосёнок набрался сил и начал ходить за ней хвостиком, она стала...

Лесник Илья Степанович прожил в сторожке тридцать лет, и за все эти годы единственным живым существом, с которым он делил кров, был старый пёс Трезор. Трезор умер прошлой зимой, тихо, во сне, и Илья Степанович остался совсем один. Он не жаловался. Кто бы услышал? Лес глухой, дороги разбитые, до ближайшей деревни восемнадцать километров. Раз в месяц приезжал верхом участковый, привозил хлеб, соль, махорку, справлялся, жив ли ещё старик. Илья Степанович кивал, забирал припасы и снова уходил в тишину...

Посёлок Шахтёрский стоял на сопках, у самого моря, и жизнь в нём текла тягучая, как мазут, которым здесь пахло с детства. Шахты позакрывали ещё в девяностые, люди разъехались кто куда, остались только самые старые, те, кому ехать было некуда и незачем. Баба Дуня жила в самом конце улицы, у самого обрыва. Дом её покосился, крыша прохудилась, забор повалился, но она не жаловалась. Ей восемьдесят седьмой год шёл, чего жаловаться? Отжаловалась уже своё. Сына она ждала тридцать лет. Колька пропал в море в восемьдесят девятом...

Он родился в тёплых водах Тихого океана, в марте, когда поверхность океана ещё хранила зимнюю прохладу, но глубина уже дышала весной. Мать выталкивала его носом к воздуху, учила делать первый вдох, и он послушно открывал дыхало, набирал полные лёгкие солёного ветра и снова уходил в зелёную толщу, к её тёплому боку. Он был горбатым китом. Ему положено было петь. В первый год он пробовал. Из его горла вырывались странные, нелепые звуки — то скрип, то хрип, то что-то похожее на кашель. Мать сначала терпеливо ждала, потом начала отплывать, когда он пытался...

Сторожка Егора Кузьмича стояла на отшибе, у самого леса. От ближайшей деревни километров восемь, дорога разбитая, зимой и вовсе непроезжая. Но Егору Кузьмичу и не надо было в деревню. Он лесником работал сорок лет, привык к тишине, к снегу, к тому, что единственные собеседники — это деревья да звери. Жена у него померла давно, дети в город уехали, навещали раз в год, по большим праздникам. А так — жил один. Зима в тот год выдалась лютая. Морозы под сорок стояли неделями, снегу намело по самые окна...

Ферма у Петра Ильича была небольшая, но крепкая. Два десятка кур, пяток коз, свинья с поросятами, овцы и корова Зорька. И индюшки. Индюшки у Петра Ильича водились отдельно, в собственном загоне, потому что птица эта капризная, требовательная, с норовом. Особенно одна — Клуша. Клушей её прозвали ещё год назад, когда она впервые села на яйца. Сидела так самозабвенно, так яростно, что ни корм, ни вода её не интересовали. Петр Ильич даже беспокоился — похудела, перья топорщатся, глаза горят безумным огнём...

Деревня "Ключи" была обыкновенная, и жизнь в ней текла размеренно, по-стариковски неспешно. Молодёжь давно разъехалась по городам, остались те, кому ехать было некуда и незачем. Дома пообветшали, заборы покосились, но огороды по-прежнему зеленели, и в нескольких дворах ещё держали скотину — больше по привычке, чем по нужде. У бабы Маши, которую во всей округе звали просто Машевной, корова была особенная. Зорькой её нарекли за белую звёздочку во лбу, ровную, будто циркулем вычерченную. Сама рыжая, с тёмными боками, глаза большие, влажные, смотрит — будто душу насквозь видит...

В нашем дворе ворона жила столько, сколько я себя помню. Старая, огромная, с важной походкой и умными чёрными глазами. Дворник дядя Вася звал её Каркушей и гонял за то, что она разоряла помойку. Бабушки на лавочке кормили её хлебом и считали чуть ли не местной достопримечательностью. Дети боялись — она могла подлететь и клюнуть, если ей что-то не нравилось. Но главное свойство Каркуши открылось случайно. Жили в нашем доме, в третьем подъезде на пятом этаже, супруги Петровы — Валентина Ивановна и Николай Петрович...

Был он обыкновенным, полосатым, с белой манишкой и белыми же носочками на задних лапах. Взяли его из приюта пять лет назад, когда заведующая Лидия Степановна решила, что старикам нужен кто-то живой, кроме них самих. Тимоша быстро освоился, спал в кресле у регистратуры, терпел, когда его гладили дрожащими, сухими руками, и никогда не царапался, даже если ему нечаянно делали больно. Он был ласковым, но не навязчивым. Приходил к тем, кто звал, и уходил, когда чувствовал, что устали. Никто не думал о нём ничего особенного — просто кот, просто живёт, просто греет стариковские колени...